- Верно. Мы с Джимми были очень друг к другу привязаны. Иногда я даже могла лежать с ним в постели, рот как сейчас с тобой. И ничего тут плохого не было. Помню - мы играли в мужа и жену и целовались... Ну и всякие такие глупости, которые делают в детстве. Но я не была влюблена в брата, Натан. Ничем плохим мы с ним не занимались.
- Знаю.
- Конечно, ты знаешь - ведь я только с тобой одним и была вместе. Уж тебе-то известно, что я говорю правду.
- Знаю.
- Но мы с Джимми... единое целое. Папа замечательный, но он может быть холодным. Каким-то официальным. Наверное, это присуще доктору, как я думаю. Но в точности не уверена. У меня ведь не было матери. Я росла, не представляя, какая она, - она умерла, когда родила меня и Джимми. Иногда, обычно по ночам, я из-за этого плакала. Не часто - пойми меня правильно - я ведь не истеричка какая-нибудь. И к психиатру я хожу просто для того, чтобы лучше понимать себя, - для актрисы ведь это полезно, ты согласен?
- Конечно.
- Папа рассказал тебе об аварии? Как он сжег руки?
- Да.
- Это ведь моя вина. Он тебе это рассказал?
- Нет...
- Я видела ту машину. Я увидела, как она на нас мчится, и со мной сделалась страшная истерика. Я вцепилась в папину руку, и, думаю (хотя, кроме Джимми, никому этого не говорила), думаю, потому папа и не смог избежать столкновения.
- Мэри Энн, а ты с отцом никогда об этом не творила?
- Нет. По-настоящему - нет.
- Послушай. Ту машину вел пьяный водитель. Без всяких огней, как сказал твой отец. Это правда?
- Да, - согласилась она.
- Так вот - никто, кроме этого парня, в случившемся не виноват. И даже если твоя вина и состояла в чем-то, ты была еще ребенком. Ты перепугалась, ну так что? Пора об этом забыть.
- Психиатр говорит то же самое.
Град перестал, но дождь все продолжался.
- Он прав, - заметил я.
- Я хотела тебе об этом просто рассказать. Не знаю почему, но хотела. Это нечто, чем я хотела с тобой поделиться. Именно "поделиться" - вот точное слово.
- Я рад, что ты рассказала. Не люблю секретов.
- Я тоже не люблю, Натан.
- Да?
- Я знаю, почему люблю тебя.
- В самом деле?
- Ты честный.
Я громко рассмеялся:
- Меня еще никто не упрекал за честность.
- Я о тебе читала в газетах. И когда сказала, что пришла к тебе в офис, так как ты был первым в телефонной книге, это была только половина всей правды. Я сразу узнала твою фамилию и вспомнила, что ты ушел из полиции после перестрелки. Расспросила об этом кое-кого из друзей в Тауер Тауне, и они сказали, что слышали, будто ты ушел, не захотев играть в нечестные игры.
Прозвучало так, будто в Тауер Тауне могут обсуждать подобную чепуху.
- Но это ведь так? И на суде на прошлой неделе ты сказал правду. А все потому, что ты честный.
Я слегка сжал ее за плечо, самую малость, но так, чтобы она обратила внимание.
- Слушай, Мэри Энн. Не делай из меня того, кем я, на самом деле, не являюсь. Когда смотришь на меня, не надевай розовые очки. Наверное, я отличаюсь от многих известных людей, но и я - не воплощение честности, совсем нет. Ты меня слушаешь?
Она улыбалась, как ребенок, которым, в сущности, и была.
- И почему же ты меня любишь? - спросил я. - Потому что я детектив? "Тайное око"? Не делай из меня романтический образ, Мэри Энн. Я просто человек.
Повернувшись ко мне лицом, она освободилась от моей руки и, крепко обняв меня, кокетливо улыбнулась и сказала:
- Мне известно, что ты еще и мужчина. Я могу за это и поручиться.
- В самом деле, Мэри Энн?
- Может, это и наивно, Натан, но я знаю, что ты настоящий мужчина и притом честный, - во всяком случае, для Чикаго.
- Мэри Энн...
- Просто будь честным и со мной. Не лги мне, Натан. Не притворяйся.
- Забавно слышать такое пожелание из уст актрисы. Она села на постели; халатик распахнулся, и я увидел нежные изгибы грудей.
- Обещай мне, - повторила она. - Никакой лжи. И я тебе пообещаю то же самое.
- Отлично, - сказал я. - Это справедливо. Она улыбнулась, но уже не игриво, не с хитростью или каким-то расчетом, а по-хорошему - открыто и мило.
Став вдруг серьезной и выскальзывая из халата, она спросила:
- Ты не хочешь меня?
Хоть это и была постель ее брата, я уже был не в состоянии возражать и полез за презервативом, но она остановила меня:
- Пожалуйста, не надо.
- Надеюсь, ты понимаешь, что у нас могут получиться маленькие Мэри Энн и Натаны.
- Знаю. Прервешься, если захочешь, но я хочу чувствовать тебя в себе и хочу, чтобы и ты меня чувствовал...
Мы двигались в ритме дождя, чьи бегущие по стеклу струи отражались размытыми узорами на призрачно-бледном теле Мэри Энн. Находясь в ней, я был тверд и нежен. Ее рот приоткрылся в страстной улыбке, а глаза смотрели на меня с обожанием, которого я никогда прежде не замечал ни у одной из женщин. Когда же я вышел на какое-то мгновение, лицо ее страдальчески изменилось, но руки уже обхватили меня, вынуждая отдать теплое семя в сложенные ковшиком ладони. Она поглядела на меня с улыбкой, которую я запомнил навсегда, до могилы.
Потом, опомнившись, она вытащила из кармана халата несколько салфеток, неохотно, медленно вытерла руки, набросила халат, поцеловала меня, погладив по лицу и оставила в одиночестве. Дождь кончился.
Утром отец приготовил для нас грейпфруты и кофе. Он опять был в сером - другой костюм, другого тона серый галстук, но снова серый цвет, возможно, потому, что для неизменных перчаток - это наиболее подходящий цвет.
Мы с Мэри Энн сидели по одну сторону стола, а ее отец - напротив. Я молчал, а вот отец с дочерью увлеклись разговором и забыли обо всем на свете. Джон Бим сообщил, конечно, что он слушает все радиопостановки с участием дочери. А чтобы послушать "Знакомьтесь, просто Билл", он даже делает перерыв на работе в колледже. Но особенно ему понравилась постановка "Эст Линна", в радиоварианте - "Мистер театрал".
Это явно обрадовало Мэри Энн, одетую в это утро в дамское платье с набивным желто-белым рисунком; я не видел, чтобы она носила его в Тауер Тауне.
Я быстро пробежал утренний выпуск "Демократа": убытки от града достигали сотни тысяч долларов; одного парня из Скотсбороу признали виновным в изнасиловании; Рузвельт просил Конгресс одобрить нечто, названное им "Власть Долины Теннесси".