– Вчера у нас была последняя ночь любви, – улыбнулась она, кинув взгляд в сторону Руди.
В ответ он только пожал плечами.
– Руди, я ведь призналась тебе в своих грехах, правда? Но кроме них, поверь мне, у меня есть и достоинства тоже…
– Я не сомневался, – сказал он суховато.
Абби вздохнула и, протянув руку, погладила его по рукаву. Но он, словно не заметив этого, чуть отодвинулся.
– Ведь были же у нас с тобой в жизни и счастливые минуты тоже, правда? – заблестели у нее глаза. – Я же не всегда была чужой тебе?
Серпантин веревки кончился. Пассажир, который был впереди Руди, подошел к кассе. Теперь очередь была за Руди. Он переминался с ноги на ногу и, не глядя на нее, бросил:
– Я уже на том берегу, Абби… Оттуда не отвечают…
– Когда ты уехал, звонили Эрни и Джессика, – обыденным голосом продолжила Абби, как будто его замечание абсолютно ее не задело. – Оба рыдали по телефону. Я их успокаивала…
Руди отвернулся и посмотрел в сторону.
– Ты ведь не хочешь превратить все в поминки? – спросил он.
Абби кивнула в знак согласия:
– Нет, конечно… Ты прав… Не стоит… Я хочу только, чтобы ты знал и помнил, что бы ни произошло: я тебя любила. По-своему, может быть, но любила…
В ЛОВУШКЕ
РУДИ
Когда самолет взлетел, я ощутил такой прилив радости, словно после трех десятков лет заключения вырвался на свободу. Странно, но вначале я даже не особенно задумывался над тем, как сложится в дальнейшем моя судьба. Главное было сиять со своих плеч невыносимо давящий на них груз долга и обязанностей. Избавиться от пут принятых в обществе правил. Тот, кем я был прежде, исчез, растворился в небытии. А тот, кем я стал, не был знаком даже мне самому.
Никто не знал, кто я. Куда и зачем лечу. Не надо было чувствовать неловкость, давать отчет, путаться, оправдываться. «Подумать только, Руди, – пело во мне все, – мало того что ты никому ничего не должен: никто от тебя ничего не ждет. А раз так – и не потребует тоже! Ну а если и потребует…»
Груз прежних условностей и стереотипов сходил и отслаивался, как кожа после загара. Стало непривычно легко и просторно. Слегка кружилась голова. И даже юркнувшая вдруг в позвоночнике робкая змейка опасения тоже не испортила ощущения праздника.
«Ну-с, – сказал я, наконец, самому себе, прикрыв глаза и стараясь сосредоточиться, – что теперь, Руди?» И тут же задал себе вопрос: а к кому из нас двоих ты, собственно, обращаешься и от кого ждешь ответа? От Руди до аварии или после нее? Или, если хочешь: от того, каким ты стал теперь, или от давнего твоего виртуального близнеца?
В принципе, как и тогда, в больнице, я как бы раздвоился и чувствовал в себе присутствие их обоих, «Давайте же сначала решим, – обратился я мысленно к ним, – что каждый из вас собирается мне предложить?»
Мне хотелось, чтобы они спорили между собой, а я, как бы стоя в стороне, прислушивался. Я – но не тот и не другой, а какой-то третий. Я даже одернул себя: эй, Руди, уж не шизофрения ли это?! Но, подумав, успокоился: а разве не происходит это, пусть и по-разному, с каждым нормальным человеком? И если даже кто-нибудь станет клясться и божиться, что никогда подобного не испытывал, верить ему стоит не больше, чем тому, кто объявит, что ни разу в жизни не занимался онанизмом.
– Ну! – сказал я вслух. – Начали!
«Не будь бабой и трусливым интеллигентом, – насмешливо откликнулся мой реальный двойник, Руди-Реалист. – Сколько тебе осталось? Всего-то года четыре? Ну и живи! Не комплексуй и не философствуй, как твои дрессированные дружки. Бери пример с Чарли. Вот кто настоящий мужик! Гуляй, трахайся, получай удовольствие! Ситуация подскажет сама…»
«Уж не думаешь ли ты, что выбрал из колоды случайностей джокер и теперь можешь не беспокоиться? – надменно возразил Руди – Виртуальный Двойник из прошлого. – Ты ведь еще не видел карту, хоть она и у тебя в руках. А если ты ошибаешься?»
Но Руди-Реалист не собирался сдаваться: «Чего он там нудит, этот засушенный кастрат? При чем там карты? Главное – опыт. За битого – двух небитых дают! И пошли его, знаешь куда? Сказать?»
На что Виртуальный Двойник незамедлительно сдержанно, но с достоинством отреагировал: «Ты никогда не был ни авантюристом, ни игроком, Руди. Хочешь уподобиться в твоем возрасте сопливому подростку, у которого играют гормоны? Авантюризм – болезнь. Причем неизлечимая. Как алкоголизм. Или пристрастие к наркотикам».
«Хочешь превратиться в задрипанного и трусливого импотента? Тогда не слушай этого сварливого мудака. Ты ведь сам, небось, знаешь, что уже сама по себе попытка иногда захватывает куда сильнее, чем результат. Хочешь жить или существовать?» – усмехнулся Руди-Реалист.
«Про возможные последствия он, конечно, помалкивает, этот твой непрошеный советник, – прервал его Виртуальный Двойник, – не так ли? А я напомню тебе о них: в конце концов, ты окажешься один-одинешенек. Ни семьи, ни друзей и знакомых. Ты – не из того теста, Руди. Характер не сменишь, как костюм или прическу».
Но Руди-Реалист был настолько уверен в своей правоте, что и не собирался сдаваться.
«Хочешь вернуться в свои вонючие профессорские будни? К старым комплексам? В унылый хлев скуки и обязанностей? – Он разошелся и уже не мог остановиться. – К трем десятилетиям фригидного безразличия? К семейной ржавчине? Извечной неудовлетворенности? К профессиональной невостребованности, наконец?»
Я не слышал, что ответил на это Виртуальный Двойник: думал о том, что они способны спорить до посинения, но никогда ни на чем не сойдутся. Оба были решительны, но бескомпромиссны. Бесстыдно откровенны, но бесплодны. Прислушавшись, я вдруг заново ощутил почти физическую боль: мне без наркоза взрезали внутренности.
«Не тебя ли природа одарила редкими музыкальными способностями? Вспомни, что говорили о тебе твои преподаватели в бухарестской консерватории. Помнишь, как тебя прочили в дирижеры? Как счастлива была Роза, когда слышала, какая будущность тебя ждет? А ты после этого взял и пошел на поводу у тусклой и бескрылой бабы?»
Но реплику Руди-Реалиста мгновенно опроверг Виртуальный Двойник:
«Какая дешевая демагогия! Он делает вид, будто не знает, что эмиграция ставит человека в неравные условия. Разве тебе не пришлось все начинать заново? Попробовал бы ты не считаться с этим – тебя бы просто сломало».
«Ерунда, все это – отговорки, – отмел его доводы Руди-Реалист. – Настоящая причина – в твоей вонючей интеллигентской слабости. Все эти разговоры о роке и судьбе – чушь собачья. Ты не просто сдался: ты еще уверил себя, что слава и известность – лишь иллюзорная попытка бежать от Времени, которое наступает тебе на пятки…»
Парадокс, но все мои сомнения заглохли и осели в архиве памяти, едва я переступил порог нью-йоркского аэропорта имени Кеннеди. Стащив свои чемоданы с ленты багажного транспортера, я погрузил их на тележку и двинулся к выходу. По дороге увидел надпись: «Бюро туристской информации». Остановившись, я попросил девицу в окошке найти мне в аренду студию в Манхэттене.
– Тут есть одна, не очень дорогая. Это на углу Восемьдесят шестой улицы и Первой авеню. Правда, дом старый…
– Фиг с ним, – галантно улыбнулся я.
Девица поглядела на меня с улыбкой и покачала головой: ну и бедовый же папашка!
Сев в такси, я с удовольствием вглядывался в контуры Города Большого Яблока. Глядя, как наплывают пылающие огнями кристаллы небоскребов, я думал о том, что не только в Европе, но и в Америке нет ничего, подобного нью-йоркскому Манхэттену – ни по изяществу, ни по яркой оригинальности. Все остальное – лишь жалкое подражание. Не оригинал – подделка!
Манхэттен – самое эротическое место на земном шаре. Я понимаю: каждый видит и чувствует по-другому. Но для меня лично эротика Манхэттена женственна и элегантна, как нижнее белье супермодели. Она завораживает и волнует кровь, как приоткрывшиеся в чувственном порыве губы. Обещает и пьянит, как сброшенное с плеч платье. Когда видишь его после долгого отсутствия, гулко кружится голова и стучит сердце.