«Ладно, сука, — подумал Его Величество в адрес белодолского чиновника. — Переиграл. Один-ноль». И подписал указ о создании нового дворянского рода — Прощелыгиных. Понадеявшись, что род этот как-нибудь там, в Сибири, и сгинет, не снискав известности.
Отрок Звездомир до совершеннолетия походил в церковно-приходскую школу, потом поступил в академию, где наибольшие таланты проявил в зельеварении. Охмурил психокинетичку и поставил её родителей перед свершившимися фактами. Указав на круглеющий живот своей избранницы, он сказал, что жизнь такова и больше никакова. Женился, получил хорошее приданное, всё почти промотал, нажил сына и дочку. Дочка нам особенно не интересна, а сын в точности повторил судьбу отца и… В общем, в итоге всех этих безумно интересных событий бедный и злой Акакий Прощелыгин сбежал из психиатрической клиники, пропал на несколько месяцев и вдруг осенью сего года начал подавать магические признаки существования в человеческом мире. Признаки эти засекла Диль, которая по моей просьбе время от времени мониторила эфир на предмет Прощелыгина и Старцевых. А потом — донесла мне.
— Где? — спросил я.
— В доме, где живёт с мужем сестра Прощелыгина. Это деревенька на правом берегу. Но есть сложность.
— Какая?
— Дом очень сильно, мастерски заговорён, я туда попасть не сумею. Даже если ты туда войдёшь — то без меня. Внутри ты будешь как будто совсем без фамильяра.
— Ищи дурака — входить туда на таких условиях.
— Тоже думаю, что это неоправданный риск. Я могу установить слежку.
— Ну… Ну, последи, пока не позову. Других мыслей всё равно нет. Давай, лети, Танька идёт. И если энергия будет заканчиваться — ты тоже возвращайся, накормлю!
— Да, хозяин.
Утром в академии начались перемены. В мой кабинет ворвалась без стука Янина Лобзиковна и воскликнула:
— Это вы⁈
— Вопрос сей сложный и философский, — осторожно ответил я. — Что такое «я» вообще? Совокупность разнообразных психических процессов, которые двух мгновений за всю человеческую жизнь не бывают одинаковыми, да самоосознание, которое изрядную часть жизни у нас попросту отсутствует в виду как минимум сна…
— Это вы надоумили Фёдора Игнатьевича назначить меня секретарём⁈
— Ах, вот вы о чём… Тут — да, каюсь, было.
— Зачем⁈
— Так совпало, что Фёдору Игнатьевичу был нужен секретарь, а у меня на примете был хороший человек, обладающим, как мне казалось, всеми необходимыми компетенциями для означенной должности.
Янина Лобзиковна всхлипнула.
— Если это такая проблема, я всегда могу убедить Фёдора Игнатьевича обратно…
— Нет, вы не понимаете… Я… Я никогда не думала даже, что стану библиотекарем, а тут…
— Ах, да бросьте вы! Вот я вам сейчас чайку организую, сам как раз собирался. Садитесь в шезлонг, прекрасен он. Дышите глубоко.
— Вы просто не понимаете, Александр Николаевич, как много делаете для людей. И все мы боимся только одного. Ну как вам надоест? Ну как вы уйдёте однажды? И что тогда? Вылетим мы, посыпемся, как осенние листья…
— Жизнь, госпожа Янина Лобзиковна, устроена так, что что-то в ней человеку подвластно, что-то нет. То, что подвластно, нужно устраивать хорошо, а с тем, что неподвластно, остаётся лишь смириться. И совсем уж никуда не годится — горевать из-за того, что только когда-нибудь может быть. Мы, например, все смертны, кроме государя нашего императора, да продлятся вечность дни его на троне. Что же теперь из-за этого — кручиниться всю жизнь? Вот, берите чашку, пейте, только осторожно, горячий.
— Спасибо. Я не знаю, как вас благодарить.
— Вовсе никак не надо. Просто когда у вас появится возможность сделать добро хорошему человеку — вы эту возможность не упустите.
Посиделки наши закончились довольно быстро. Стукнув в дверь, в кабинет заглянула злая Кунгурцева и, увидев мою гостью, сказала: