— А что ты предлагаешь?
Таньку я знал достаточно хорошо, чтобы понять: она вот-вот взорвётся.
— Спать ложиться я предлагаю.
— А ей завтра — опять двойку влепят⁈
— Разумеется. Или ещё чего придумают. Их задача — вас из гимназии выжить, а не послужить вам сюжетным элементом для раскрытия характера. Люди, у которых нет понятия о чести, не заслуживают и честной игры.
— Ну и как быть?
— Быть буду я. Оставьте мне эти мрачные пируэты с тьмой. Вы созданы для того, чтобы купаться в лучах света, тем и занимайтесь.
— Фр. Ты как Прощелыгин говоришь.
— Нельзя не признать: у него был стиль, и стиль этот был неплох. Кстати, насчёт Прощелыгина. Пойду-ка я, докладик очередной послушаю. А вы расползайтесь спать, серьёзно говорю! Будете завтра на занятиях как две снулые рыбы — ещё больше козырей врагам сдадите.
Я пошёл к лестнице, услышал, как Даринка спрашивает Таньку, что это я такое собрался слушать. Что Танька ей наврёт — проверять не стал. Не моя забота, в конце-то концов, это она моя жена, пусть у неё и болит голова, что про меня врать. А я буду заниматься вещами интересными.
Запершись в спальне, я призвал Диль и скомандовал:
— Жги.
— Дом Прощелыгиной?
— Глаголом жги. Моё сердце. Ай, да ну тебя. Рассказывай, что насмотрела.
— Всё страньше и страньше, хозяин.
— Это нормально, у нас по-другому не бывает. Конкретика?
— Внешне как будто бы ничего не меняется, семья живёт обычной жизнью. Акакий Прощелыгин то ощущается в доме, когда сестра его выходит, то ощущается с сестрой. И вот что я ещё заметила: она разговаривает сама с собой.
— Хм?
— Идёт и бубнит. Я немного послушала — ругается. Костерит на чём свет стоит, а кого — непонятно.
— А отвечает ей кто-нибудь?
— Нет, да она и не ждёт ответа.
— Ходит куда?
— В лес сегодня. Кусты рассматривала, как будто искала что-то. Не нашла, вернулась домой.
— А ругается как?
— *************…
— Тише ты, дитё ведь подслушать может!
— Прости, хозяин.
— Помимо вот этого вот всего, что там звучит?
— Мало чего. Например, возвращаясь, она сказала: «Да *** я тебе поеду в твой Белодолск, заняться мне больше нечем, *** ******! Утоплю тебя в сортире, вот и дело с концом, туда и дорога».
— Сумасшедшая, может?
— Не знаю, хозяин. Уж совершенно точно на нормальную не похожа.
— Ясно, ещё пару дней понаблюдай — и хватит. По газете как?
— Завтра последние заметки сдать должны — и будут верстать номер. Завтра всё принесу.
— Так служить. Вот тебе ещё одна задачка, приоритет — высокий. Гимназию, где Даринка учится, представляешь?
Диль кивнула.
— Там учительница какая-то есть по рукоделию. Которая непосредственно Даринке преподаёт. Мне адресок её бы узнать. Мог бы торрелем вычислить, но долго.
— Да, я могу хоть сейчас полететь в гимназию и посмотреть документы. К утру будет результат.
— Диль, я тебе когда-нибудь говорил, что люблю тебя?
— Нет, хозяин. Я тоже тебя люблю.
И исчезла. Не фамильярка — золото. А вот с Прощелыгиным — очень всё странно. И с гробом странно. И со Старцевым — тоже.
— Осмелюсь заметить, Александр Николаевич, вы замыслили очень страшное и жестокое дело, но справедливое, поэтому мне трудно вас осуждать, но смотреть на вас я отныне буду с опаской.
— Я когда это выдумал, Анна Савельевна, сам на себя в зеркало взглянул с ужасом неимоверным.
— Как хорошо, что мы с вами одинаково смотрим на вещи…
— А зачем вам я — вовсе не понимаю, если честно.
— Вы, Леонид, нужны по двум причинам. Во-первых, чтобы не было похоже, будто мы с Анной Савельевной ищем уединения.
— А во-вторых?
— Ну, во-вторых, может потребоваться ваша профессиональная помощь. Впрочем, я надеюсь, что до этого не дойдёт.
— Как же вы меня интригуете.
— Тс, Леонид. Мы на месте.
Домик, в котором жила Алла Фокиевна, преподавательница рукоделия, был крохотным, состоял из кухни, спальни и общей комнаты, которая, в данном конкретном случае, наверное, должна была называться как-то иначе. Жила Алла Фокиевна одна.
Мы подкрались к освещённому окну кухни и заглянули внутрь. Прямая как жердь, худая женщина, начисто лишённая вторичных признаков пола, сидела за столом так, будто сдавала экзамен по хорошим манерам. С механической точностью она подносила ко рту ложку с какой-то, наверное, кашей. Жевала, глотала, сохраняя при этом абсолютно безжизненное выражение.
— Кошмар! — прошептала Анна Савельевна. — Каждый раз, сталкиваясь с такими людьми, недоумеваю: для чего они живут на свете? Как будто и не люди вовсе. И не живут. Совершенно радоваться не умеют.