В беседе с анонимным источником господин Жидкий заявил, что ничего, кроме штрафа, ребятам по факту не грозит. Ну, и ближайшие полгода все их материалы будут внимательно читаться. Так что совесть моя и в самом деле была совершенно спокойна. Пусть «Известия» учатся честной конкуренции, а не вот это вот всё.
— Я, наверное, очень рада, что мы с тобой не сделались врагами…
— А чего нам враждовать-то было? Из-за того, что я тебе краденую книжку не отдавал?
— Ну, мало ли… Ты бы мог на меня разозлиться, что оказался здесь…
— Злиться — непродуктивно. Надо стараться жить ту жизнь, которая тебе досталась, и делать это максимально хорошо. А если у кого-то есть излишние силы на то, чтобы враждовать — значит, сами дураки.
В ответ Танька меня поцеловала. Потом ещё раз. Снова. Всё более настойчиво. Поскольку дело происходило в постели, я быстро догадался, куда всё идёт, и отстранился.
— Что такое? — озадачилась Танька.
— Прощелыгина вынесу. Он ещё маленький.
— Ко… Ты что, его сюда принёс⁈
— Ну да, я хочу, чтобы он был на виду, мало ли.
— Сашка!
— Уношу-уношу.
Я схватил со стола аквариум и убежал подобру-поздорову вниз, в гостиную. Акакий в аквариуме что-то пищал, но я его не слушал. Мне и его недавних откровений вполне хватило, чтобы сильно задуматься, и мысль моя пока что была далека от завершения.
В минувшее воскресенье слова Акакия озадачили всех, кроме Даринки, которой, в силу юности, такие взрослые разговоры были ещё откровенно по барабану.
— Старцев — подлец! — вещал Акакий, топчась на купюре, которую я ему сунул в аквариум. — Истинный дьявол в человеческом обличии. Вы все полагали, будто его супруга, в девичестве Помпеева — это зло? Ха-ха-ха, наивные! Да она — белый невинный хомячок в сравнении с ним!
— Или хомячка́, — задумчиво сказала Даринка. — Хомячка даже лучше, чем крыску. Точно гораздо лучше, чем вот это…
К счастью, Акакий не обратил внимания на критику, а то завязалась бы дискуссия, что само по себе скучно, не говоря уж о том, что долго. Акакий продолжал:
— Старцев был в сговоре с презренным Феликсом Архиповичем! Уж я-то знаю, я видел их вместе и даже подслушал кое-что. С ними ещё был декан спиритуалистов, но после увольнения он стал Феликсу Архиповичу неинтересен и потерялся.
— А что значит «потерялся»? — спросила Кунгурцева.
Прощелыгин отчётливо усмехнулся.
— Вы полагаете, что желаете об этом знать?
— С этим потом, — возразил я. — Заканчивайте про Старцевых.
— Да там бы ещё начать! — Прощелыгин возбудился не на шутку, как и всякий негодяй, сдающий другого негодяя. — Повторюсь, я подслушал один их разговор и узнал, что их связывают давние отношения! Ещё до знаменитой дуэли Старцева, после которой он превратился в посмешище.
— И не был он вовсе никаким посмешищем, — возразила Анна Савельевна. — Все ему сочувствовали. А если в вашем кругу и смеялись, то это говорит лишь о вашем круге, а не…
— Не нужно, пожалуйста, ерунды! Нет у меня никаких кругов, я обречён на одиночество. Старцев ещё тогда снабжал Назимова информацией, рассказывал ему всё о делах в академии. А тот менталист? Вы что, думаете, они правда дрались из-за женщины⁈ Да это была лишь версия Старцева! Он был вызван из-за того, что менталист всё узнал про него. И надеялся, глупец, что Старцев раскается. Он, видите ли, прочитал его мысли, не имея на то ни прав, ни оснований, и понимал, что если доложит, то сам пойдёт по статье! Снисхождения не будет. Но Старцев и не подумал раскаиваться, вот и получил по мозгам. О, менталист всё сделал красиво! Он полностью обезвредил Старцева, и тот совершенно перестал быть полезен Феликсу Архиповичу. До тех пор, пока кое-кто его не исцелил!
— Вот и делай после этого добро людям, — вздохнул Серебряков.
— И не говорите, — поддакнул я. — Вправду, как в помойное ведро наступил.
— Да, я многое раскопал и понял! Я полагал, что всех их держу в кулаке и в случае чего сдам за вознаграждение. Презренные деньги, но чем, кроме них, может мир отплатить за добро? Ничем! Этот мир нищ и убог, как кладбищенский пёс…
— Без лирики, прошу. По фактам.
— Факты! Вы хотите фактов! Что ж, вот вам факты: то, что произошло — ваше увольнение — обсуждалось как план номер один. В случае же, если бы он не сработал, запустили бы план номер два, который означал бы уничтожение академии вовсе. И, я полагаю, что теперь там нечто в этом духе и происходит, не правда ли?