— Позволь, я тебя обниму.
— Тебе не нужно спрашивать позволения, ты можешь делать со мной всё, что захочешь.
— Я так горжусь тобой, Будильник. Ну, ступай, принеси мне непотребной литературы.
Диль исчезла. А в столовую прокрался доктор.
— Доброго утра, Александр Николаевич.
— Истинно.
— Имел неосторожность слышать кусочек вашего диалога.
— Экий вы проказник.
— Не хотел слушать, а всё ж таки услышал… С кем вы разговаривали, Александр Николаевич?
— С Диль, моим фамильяром.
— Хм… А эта Диль — она сейчас здесь, вместе с нами, в этой столовой?
Долго-долго я смотрел на доктора и в глазах его видел, что отпуск мой может затянуться до безобразия. Может быть, меня даже пошлют в санаторий.
— Нет.
— Очень хорошо. А когда и при каких обстоятельствах она появляется?
— Когда я позову. Или окажусь в опасности. Ну, или просто ей взбредёт появиться, и это не будет нарушением приказа.
— Хм-хм. Очень, очень интересно. А можете позвать её прямо сейчас?
— Вообще могу, но без крайней нужды не стану. Я её, видите ли, отправил приказание исполнять, отвлекать не хочу, дело архиважное.
— Ах вот как… Понимаю, конечно же…
— Да чтоб вас вспучило, доктор! Вот вся ваша психиатрия на таком отвратном фундаменте построена. Смотрите на человека, будто на психа, и общаетесь с ним, как с ненормальным. Оно, думаете, приятно хоть кому-то? Думаете, к вам при таком общении доверие будет? С сумасшедшими надо разговаривать на их языке. Вот, погодите.
Я сходил в гостиную, где взял с журнального столика один из предыдущих выпусков «Лезвия слова», показал некультурному доктору передовицу.
— Узрите.
— Читаю. «Александр Николаевич Соровский и его фамильяр (случай небывалый в истории!) удостоились государственной награды…» Очень, очень интересный материал, Александр Николаевич. А напомните мне, пожалуйста, газету эту вы же сами и организовали?
— Ой, всё, доктор. Вы мне досаждаете. Сходите поиграйте во что-нибудь, а я буду предаваться отпуску.
— И то верно, и то правильно. Отдых, молодой человек, отдых! Ваше поколение совершенно не умеет отдыхать.
Умник, блин. Прекрасно наше поколение умеет отдыхать! Когда условия есть. А когда вместо условий всякие нудные доктора по дому ползают и гундят — где ж тут расслабишься.
Я взял под мышку аквариум с Прощелыгиным и поднялся на второй этаж.
Второй этаж в нашем с Танькой доме был попросторнее, чем у Фёдора Игнатьевича, он символизировал наши наполеоновские планы не совсем понятного толка. Здесь на текущий момент имелись: спальня хозяйская, комната гостевая, кабинет, небольшая библиотека, комната, которую планировалось присоединить к первой и сделать большую библиотеку, совсем маленькая комнатка, в которой мог обитать кто-то из прислуги, а также приличных размеров кладовка. В этой кладовке я ещё осенью поставил стул, а над ним приспособил верёвочную петлю. Разумеется, установил авторское освещение, наладив его таким образом, чтобы как только открывалась дверь, загорался свет над стулом.
Пока, увы, инсталляция стояла безо всякого толка, но я не терял надежды, что однажды кто-то случайно увидит и напугается.
Обойдя свои владения, я пришёл к выводу, что комната, которую планировалось соединить с библиотекой, пожалуй, лучше всего подойдёт в качестве детской. Просторная, сторона солнечная. Когда ребёнок вырастет, сможет вполне переоборудовать себе комнату под подростковую берлогу, навешать на стены плакатов рок-групп… Кто знает, может, к тому времени появятся рок-группы.
Кивнув, я поставил аквариум на подоконник, сам сел на пол и настроил Прощелыгину воздушный канал для общения.
— Акакий, как слышно? Ответьте!
— К чему этот нелепый вопрос, вы ведь знаете, что я вас слышу.
— Как быть уверенным, вдруг вы скончались от внезапного разлития желчи…
— Ваше чувство юмора, как я посмотрю, штурмует новые высоты.
— Вы себе даже не представляете, господин Прощелыгин, какое это удовольствие — временами поговорить с человеком, знающим толк в сарказме, цинизме и пассивной агрессии.
— Не пересказать словами, как же я рад, что оказался вам полезен.
— Да, вот так. Продолжайте, умоляю!
— У меня нет желания с вами разговаривать.
— А с доктором?
— Вы очень приятный собеседник, Александр Николаевич. Как прошёл ваш… ночь?
— Вот и мне он не нравится. Уже сомневаюсь в собственной нормальности.
— О, вы заметили⁈ Как хорошо, что не я поднял эту тему! Но теперь, полагаю, мне можно высказаться. Этот треклятый эскулап, презренный и отвратительный любому мыслящему человеку, сущий шарлатан, вот что я вам скажу! С его точки зрения, любой человек душевно болен и требует лечения. А любую обращённую к нему фразу он расценивает как материал для постановки диагноза. Он не имеет ни малейшего намерения делать из больного человека — здорового. Он хочет лишь лечить… Вечно. Ради самого процесса. Я бы плюнул ему в лицо… Собственно, я и плюнул, но, с учётом моего нынешнего состояния, недоплюнул. И что бы вы думали он сделал?