Своих партнеров из Англии и Франции принимал в поддевке и сапогах, бороду (как старообрядец стричь ее не имел права, отросла до колен) прятал под косоворотку, но беседы переводили его дети — Савва и Сергей, получившие образование в Европе; меценаты, особенно Савва — поддерживал Художественный театр; платил деньги большевикам — через подругу Горького, актрису Марию Федоровну Андрееву, любимицу Станиславского.
Страсть к меценатству Савва унаследовал от матушки: та передала несколько сотен тысяч золотом на расширение Высшего технического училища в Москве; чуть не миллион — на богадельню для престарелых рабочих своих мануфактур; даже на восстановление сожженной синагоги в Белоруссии отправила триста тысяч! Вот и вышло, что яблочко от яблоньки недалеко падает!
...Кривошеин встретил Гучкова с объятием, трижды облобызались, и в этом не было игры — относились друг к другу с уважением.
Выслушав Гучкова, помолчав чуть дольше, чем это было принято в их кругу, спросил:
— А сами не готовы возглавить кабинет, Александр Иванович?
— Готов.
— Ну и?..
— Меня сделали революционером в глазах того аппарата, который должен будет продолжать управление текущими делами государства.
— Бюрократия сразу прознает, что вы вырвали у государя отречение, а фрау упекли в монастырь... Если после этого акта гражданского мужества вы не возьмете исполнительную власть, вас могут предать суду — по прошествии времени, понятно, когда начнется неизбежная у нас реставрация... Дело, которое вы затеваете, должно кончиться вашим премьерством, Александр Иванович, лишь тогда забоятся поднять голос супротив нас... Но отдайте себе трезвенный отчет: после того, что вы намерены предпринять, появится новая Россия, но той, которую мы с вами так любим, никогда более не будет...
— Считаете, нужно покориться судьбе? Пусть река несет, куда-нибудь да вынесет?
Кривошеин чуть поморщился, поинтересовался без нажима, вскользь:
— Кого видите министром иностранных дел?
— Милюкова.
— Какой он министр, Александр Иванович?! Он профессор... Да к тому же обидчивый... И словес удержать не может... Самая сложная конструкция — это кабинет... Вы не представляете, как трудно подобрать вокруг себя тех, кто думает, как вы, и — главное — действует так же... Знаете, что сказал — в странном порыве откровения — человек, которого мы считали зловещим серым кардиналом, Победоносцев? «Россия — это ледяная пустыня, по которой ходит лихой человек»... А потом, словно бы испугавшись своих слов, понес свое, опостылевшее: «православие, кротость, народность»... Кому верить, Александр Иванович? Кому?! Безлюдье окрест... Талантливых оттерли: только в нашей стране могла родиться пиеса с таким страшным названием — «Горе от ума»... Вы вдумайтесь в эти слова, вдумайтесь внимательно... Мы раздавлены таинственным комплексом нерешительности и ненависти к тому, кто умнее...
Гучков потер лицо ладонями.
— Вот вы и вселили в меня уверенность... Я начинаю действо... Иначе пополню собою ряды благонамеренно-выжидающих государственных изменников: на кону судьба Руси...
С этим и уехал — ловко оторвавшись от филеров — на встречу с офицерами лейб-гвардии, готовыми уже к дворцовому перевороту...
(Он опоздал; женщины Путиловского завода терпеливо выстояли первый день в очереди за хлебом до вечера — машинист «кукушки», которому объявили, что премиальные ему урезают втрое, запил, вовремя не подвез муку к пекарням; второй день ждали хлеба с ропотом уже, но, оказывается, рабочие, которым объявили о переводе в солдаты — «а станете в шинелях грозиться бунтом — отправим в трибунал!» — не расчистили подъездные пути; а уж на третий день женщины пошли по улицам с истошными криками «Хлеба!».
А кого люди первыми бьют, когда изголодались и изверились? Тех, кто в форме, ибо это — власть. Вот и началось на рабочей окраине.)
От лейб-гвардейцев, по-прежнему конспирируясь, Гучков ехал на извозчике, перепрыгнув в него из автомобиля: филеры, не заметив в ночи его трюка, продолжали мчать за шофером Иванычем, а Гучков гнал на квартиру Зилотти, покойного генерала по адмиралтейству, помощника начальника главного морского штаба, брата любимой жены Машеньки; там сегодня собрались офицеры флота, разделявшие платформу Александра Ивановича; повод для собрания очевиден: вспомнить сослуживца, столь безвременно ушедшего.