Филимон довольно громко всхрапнул и перевернулся на другой бок. Ариадна улыбнулась, а потом нахмурилась. И зачем она загрузила своими проблемами постороннего человека? Все равно ничем он ей помочь не смог по большому счету. Она даже не все честно ему рассказала. Нет, фабула ее трагедии изложена верно, но чувства остались за кадром. Как поведать постороннему человеку то, что она чувствовала? Как донести до слушателя, какой ужас она испытывала, когда единственный родной человек чуть ли не пытался ее убить? За что? Только за то, что она носила ребенка. Ну ладно, малыш был бабушке не нужен, но, как выяснилось, и она, Ариадна, ей была не нужна ни с ним, ни без него. Как она могла избить ее?
– Дрянь, – вопила бабушка, – потаскуха.
И обломком ножки венского стула тыкала ее в живот. Было нестерпимо больно, а по лицу текла кровь из разбитой губы. Она хотело сделать ей не только больно, но и унизить ее, показать, доказать ее никчемность, несостоятельность. Это, правда, она поняла потом, после бессонных ночем, когда пыталась понять и разобраться, почему та с ней так поступила.
Ариадна тогда еле доползла до травмопункта. Равнодушный доктор наложил несколько неаккуратных швов на губу, заклеил пластырем и даже не поинтересовался, кто так с ней обошелся. Она бы ничего не сказала, это понятно, но для порядка мог бы спросить.
Она солгала Филимону, что ничего не помнила. Да, ей вкололи укол, а потом, когда она не могла сопротивляться, разложили на кухонном столе, задрали платье, сорвали трусики, развели ноги в стороны и холодными металлическими инструментами ковырялись внутри. А потом, притворно рыдая в трубку, бабушка позвонила Ирине Иосифовне – та не могла отказать близкой подруге. Она пристроила Адриану в свою медсанчасть в гинекологическое отделение. Молодой врач «спасал» ее никчемную жизнь с презрительным выражением на лице. А она даже не могла объяснить ему, что ни в чем не виновата, что хотела этого ребенка. Он ей все равно не поверил бы. Да ей это и не нужно было тогда – она потеряла не только ребенка, но и лишилась иллюзий относительно любви бабушки к ней. Только поэтому Ариадна нисколько не удивилась и даже не испугалась, когда ее не пустили домой, когда они приехала на такси из коттеджа. Но сейчас она сильнее и увереннее в себе, чем двенадцать лет назад, да и терять ей нечего по большому счету – она потеряла все тогда. Нет, не все, осталась еще ее любовь к Тиму, но и на нее покушаются. Ариадна покачала головой – а вот за нее она поборется. И Ирине Иосифовне придется постараться, чтобы доказать, что Тим совершал в прошлом или продолжает совершать что-то противозаконное.
Филимон снова всхрапнул и отвернулся от Ариадны. Она поднялась, лежать было больше невмоготу, оделась, обулась и тихо покинула номер – им совершенно не обязательно смотреть друг другу в глаза при свете дня.
– Уже уходите? – сонно поинтересовалась администратор на ресепшне.
– Да, – кивнула Ариадна. – У меня утром важная встреча, боюсь опоздать.
– А мужчина ваш? – ехидно улыбнулась девушка.
– А вы его часиков в семь разбудите, – хмыкнув в ответ, посоветовала Ариадна. – Он будильник, конечно, завел, но опасаюсь, что проспит и не услышит звонка…
– Укатали Сивку крутые горки, – с видом знатока кивнула администраторша.
Ариадна покачала головой в ответ, подождала, пока ей отопрут входную дверь, и вышмыгнула в темноту ночи. Она быстро пошла, почти побежала, в сторону съемной квартиры. Не раздеваясь, она прошла в комнату, схватила телефон и сразу включила его – ни одного звонка, ни одного сообщения. И зачем она, спрашивается, торопилась попасть домой? Чтобы в очередной раз удостовериться, что никому до нее нет дела?
Сев в кресло, Ариадна позволила себе расслабиться и заплакать. Слезы текли все сильнее, все обильнее.
– Почему люди плачут, когда им не больно? – шмыгая носом и вытирая рукой слезы, вслух спросила она сама себя. – Нет, больно. Только это не физическая боль.
Ариадна положила руку на грудь.
– И жалко себя до ужаса, до истерики…
Утро началось, как обычно – посетители, дети, их родители и холодный, и неулыбчивый до нельзя Тим. Лишь к вечеру он оттаял, но Ариадну к себе не позвал, сказал, что он устал за предыдущие дни и ему требуется отдых. Она же не привыкла требовать: позвали – шла, не позвали – тоже хорошо, можно заняться своими делами. К тому же ей казалось, точнее она ждала, что позвонит Ирина Иосифовна и скажет очередную гадость про Тима. Ариадне даже хотелось почему-то этого.
Она неспешно шла по тротуару, погруженная в свои мысли.
– Стой здесь! – раздалось над ее ухом, и рука рванула сумку, висевшую на плече.