Глава 7: Первый день свободы
Время — странный доктор. Оно не лечит, как говорят в дешевых романах. Оно не стирает память и не накладывает швы. Оно просто наслаивает дни друг на друга, как прозрачные листы бумаги, пока изображение под ними не становится мутным, далеким, почти нереальным.
Прошло два года с того дня, как Мира выбрала «безопасность». Прошло пять месяцев с того дня, как я получил письмо от Леи.
Я сидел в кабинете начальника, и он смотрел на меня с той смесью раздражения и жалости, которую я научился узнавать безошибочно.
«Илай, ты выглядишь как призрак, — сказал он, крутя в руках ручку. — Ты делаешь работу, да. Цифры сходятся. Но тебя здесь нет. Возьми отпуск. Это не просьба».
Я не спорил. Я просто кивнул, собрал вещи и вышел.
Оказалось, что в городе весна.
Я не замечал этого раньше. Мой маршрут «дом-работа-дом» был туннелем, лишенным сезонов. Я не видел ни снега, ни грязи, ни первых почек. Я видел только свои ботинки и серый асфальт.
Но сегодня, выйдя из офиса в два часа дня, я был ослеплен.
Солнце било в глаза, отражаясь от витрин, от луж, от хромированных бамперов машин. Воздух пах мокрой землей, пылью и чем-то сладким — может быть, надеждой, а может быть, просто дешевыми духами проходящей мимо девушки.
Я пошел пешком. Без цели. Просто переставлял ноги, чувствуя странную легкость в теле. У меня не было дедлайнов. Не было встреч. И, что самое главное, у меня не было ожиданий.
Телефон в кармане молчал. Я достал его, повертел в руках и выключил.
Тишина.
Раньше тишина пугала меня. Она была пространством, где жили мои демоны. Где Мира шептала: «Я плохая для тебя», а Лея писала: «Я отпускаю тебя».
Но сегодня тишина была... пустой. Чистой.
Я дошел до центрального парка. Там, в центре, был большой фонтан. Я помнил его с детства, но не был здесь, кажется, целую вечность.
Вода била вверх мощными, сверкающими струями, рассыпаясь мириадами брызг. Ветер подхватывал их и бросал в лицо прохожим. Люди смеялись.
Я купил банку газировки в киоске, нашел свободное место на траве, чуть поодаль от скамеек, и сел.
Вокруг кипела жизнь. Та самая жизнь, от которой я так долго прятался за стеклом своей боли.
Матери катили коляски, обсуждая что-то важное и житейское. Старики играли в шахматы на лавочках, яростно споря о каждом ходе. Подростки на скейтах с грохотом проносились мимо, пытаясь впечатлить стайку девочек, которые делали вид, что не смотрят, но смотрели во все глаза.
Девушки.
Я поймал себя на том, что смотрю на них.
Они сбросили тяжелые пальто и куртки. Они были в легких плащах, в джинсовках, некоторые даже в футболках, хотя ветер был еще прохладным. Они шли, смеясь, поправляя волосы, щурясь на солнце. Красивые. Живые.
Два года назад такой вид причинил бы мне физическую боль. Я бы искал в каждой из них черты Миры. Сравнивал бы. Думал бы: «Она не такая, как Она».
Полгода назад я бы искал Лею. Искал бы тот тихий, испуганный взгляд, который мне так хотелось защитить.
А сейчас...
Я смотрел на девушку, которая читала книгу на соседней скамейке. У нее были рыжие волосы и смешные очки. Она хмурилась, переворачивая страницу.
Она была просто девушкой. Не Мирой. Не Леей. Не потенциальной любовью всей моей жизни. Не угрозой.
Просто человеком.
И я вдруг понял: я свободен.
Это осознание не обрушилось на меня как гром. Оно пришло тихо, как тот самый весенний ветер.
Я свободен от необходимости ждать сообщения. Я свободен от страха сказать не то слово. Я свободен от постоянного анализа: «Что она имела в виду?», «Любит или играет?», «Уйдет или останется?».
Я сделал глоток газировки. Она была холодной и колючей.
«Два года, — подумал я. — Понадобилось почти два года, чтобы этот камень на шее перестал тянуть меня ко дну».
Я вспомнил тот вечер у озера. Темную воду. Камень в руке. Желание сделать шаг и закончить всё.
Тогда мне казалось, что боль никогда не уйдет. Что я сломан навсегда. Что жизнь без Нее невозможна.
«Ты ошибался, Илай, — сказал я себе. — Ты чертовски ошибался».
Жизнь возможна. Более того, она продолжается прямо здесь, перед твоим носом. В этих брызгах фонтана. В этом солнце. В этом дурацком смехе скейтбордистов.
Я жив.
Я не счастлив — нет, это было бы слишком громким словом. Счастье — это пик, а я был на равнине. Но я был спокоен.
Шрамы остались. Я знал это. Я чувствовал их, когда проводил рукой по груди. Там, внутри, ткань была грубой, нечувствительной. Я больше не мог вспыхнуть, как спичка, от одного взгляда, как это было с Мирой. Я, возможно, больше никогда не смогу так безоговорочно верить в спасение, как верил с Леей.