Я пошел домой, улыбаясь звездам. Я был счастлив. Я был спокоен. Я был возрожден.
Этой ночью я лягу спать с легким сердцем. И этой ночью мне приснится сон, который изменит всё. Сон, который станет реальнее, чем этот парк, этот диплом и этот летний зной.
Но пока я просто шел. Один, но не одинокий. Цельный.
Возрожденный.
Интерлюдия II: Исповедь Леи
Я думаю о тебе.
Знаю, что не должна. Знаю, что сделала свой выбор. Я выбрала Марка. Выбрала безопасность. Выбрала знакомую боль вместо неизвестной радости.
Но я всё равно думаю о тебе.
Сегодня он кричал на меня. Повод был пустяковым — ужин был недостаточно горячим, или я посмотрела на него не так, или просто у него был плохой день на работе. Я стояла у кухонной столешницы, сжимая край фартука так, что побелели костяшки пальцев, и слушала.
Его голос заполнял всё пространство. Это был знакомый звук. Звук моего мира. Звук, под который я научилась жить, как учатся жить люди рядом с действующим вулканом или железнодорожными путями. Ты вздрагиваешь, но не бежишь. Ты просто втягиваешь голову в плечи и ждешь, пока шум стихнет.
Я стояла там, и пока он кричал, я вдруг вспомнила твой голос.
Ты никогда не повышал голос. Даже когда я говорила глупости. Даже когда я причиняла тебе боль своим уходом. Твой голос всегда был тихим, спокойным, с той особенной хрипотцой, от которой у меня внутри всё переворачивалось.
Ты спрашивал: «Ты как?» — и действительно хотел знать ответ. Не для галочки. Не для того, чтобы использовать это против меня потом.
С тобой я могла дышать.
Это странная вещь — дыхание. Мы делаем это автоматически, не задумываясь. Пока что-то не начинает давить на грудь. Пока воздух не становится тяжелым, густым, невозможным.
Всю свою жизнь я задерживала дыхание.
С матерью я училась быть невидимкой. «Не говори лишнего, Лея». «Сядь прямо, Лея». «Ты должна быть благодарна, Лея». Она лепила из меня удобную куклу, и я замирала, боясь сделать вдох, который мог бы разрушить идеальную картинку.
С Марком я научилась быть эхом. Я повторяла его мысли, его желания, его настроение. Если он был зол — я была тихой. Если он был весел — я улыбалась. Я дышала через раз, экономя кислород, чтобы не отнимать его у него.
Два деспота. Так ты их однажды назвал, помнишь? Мы сидели в парке, ели мороженое, и я, сама не знаю почему, рассказала тебе всё. Ты не засмеялся. Ты не сказал: «Брось, ты преувеличиваешь».
Ты посмотрел на меня своими грустными, мудрыми глазами и сказал: — Два деспота. Но ты не обязана подчиняться. Твоя жизнь принадлежит тебе.
Я тогда рассмеялась. Нервно, испуганно. — Легко говорить, — сказала я. — Сложно делать.
А ты ответил: — Я знаю. Но это возможно. Ты сильнее, чем думаешь.
Я не поверила тебе тогда. Не верю и сейчас.
Но с тобой... с тобой был другой мир.
Мир, где я была просто Леей. Не «дочерью». Не «девушкой Марка». Просто человеком. Со своими странными музыкальными вкусами, со своей любовью к дурацким комедиям, со своими мечтами о путешествиях, которые я прятала так глубоко, что сама забыла о них.
Ты не пытался меня изменить. Не требовал, чтобы я была другой. Ты просто... принимал. Ты смотрел на меня, как на чудо.
Помнишь тот день под дождем? Когда мы вымокли до нитки, и я вдруг побежала, раскинув руки, и закружилась, глядя в небо? Я не делала ничего подобного с детства. Я забыла, как это — просто радоваться воде, ветру, движению.
Я остановилась и посмотрела на тебя. Ты стоял и улыбался. И в твоей улыбке не было ни капли собственничества. Ни капли снисходительности. Только чистая, незамутненная радость. Радость за меня.
И именно в этот момент мне стало страшно.
До дрожи. До тошноты. До паники.
Я испугалась этого счастья. Этой легкости. Этой свободы.
Потому что я не знала, как с ней жить. Вся моя жизнь была построена на границах, на правилах, на запретах. Убери решетку клетки — и что останется? Кто я без неё? Куда мне идти?
С тобой я могла быть кем угодно. И это было ошеломляюще.
Но еще страшнее было другое.
Быть счастливой — значит быть уязвимой. Это значит снять броню. Это значит открыться. Отдать кому-то власть ранить тебя по-настоящему.
Марк не может ранить меня по-настоящему. Его крики, его упреки — это поверхностные царапины. Я привыкла к ним. Я нарастила мозоли. Я не отдала ему своё сердце, я просто отдала ему своё время.
А тебе... тебе я отдала бы всё. Я уже начала отдавать.
И если бы ты ушел, если бы разлюбил, если бы с тобой что-то случилось — это уничтожило бы меня. Я бы не собрала себя заново.
Вот почему я сбежала.