От души просмеявшись, он сделался серьезны, подошел к директриссе вплотную и с высоты своего роста сказал.
– Знаете, что? Идите в жопу!
– Чтооооо? – директрисса почувствовала себя так, будто одиннадцатый попытался опорочить ее лично.
– Так давно хотел это сказать. Все случай не подворачивался.
– Да как? Да как? Да как?
– Ак! Ак! Ак! – передразнивал он. – Да вот так!
– Да как вы смеете?! – она пыталась поправить ровно сидевшие очки. – Вы разговаривайте с педагогом высшей…
– Высшей категории бла-бла-бла… – он все-таки решил забрать пару чужих книг. – Я в курсе. Поэтому и послал без нецензурной брани, иначе вы бы тут же замертво и пали. Я смею, потому что в отличие от вас мне не насрать на детей. Или вы думаете, что, повесив расписание и выдав каждому мальчонке и девчонке по горе учебников, вы позаботились о них? Нееет, этого мало. Катастрофически мало. Вот вы все говорите: »каждому-индивидуальный подход», а на деле вы всех сгребаете под один ковш и забиваете на них. Вы даже не в курсе, что за дети у вас учатся, чем они живут, чего боятся и о чем мечтают. Да вы их даже в лицо никого не знаете. Для вас дети лишь набор букв в журнале и их родители, которым нужно ежегодно вещать, как ваше учреждение современно и гуманно. – еще он прихватил отличную ручку.
– Так что повторюсь. Идите_В_Жопу! Адьос, Миледис.
Директрисса пыталась вспомнить, были ли какие-то инструкции на такой случай, но, очевидно, их этому не учили. Но что-то было нужно, и она не нашла ничего лучше, чем…
– Хм, чем это пахнет? – она принюхалась. – Вы что курили в кабинете?
– … ! – ответил одиннадцатый и навсегда покинул здание школы.
– И что теперь? – всхлипывал Гвидо.
– У тебя появится новый психолог. На этот раз с настоящим дипломом!
Гвидо не оценил шутку.
– Что будет с нашими встречами?
Одиннадцатый посмотрел на Гвидо и понял, что роль комедианта в данной ситуации не подходит, и он сбросил прикид.
– Гвидо, я тебя очень люблю и уважаю, поэтому не смогу соврать. – он посмотрел куда-то вдаль. – Встречи переносятся на неопределенный срок.
Гвидо искал глазами место, куда смотрит одиннадцатый.
– Ты уезжаешь?
– Да.
«Да» прорвало хлипкие дамбы под мальчишескими бровями, и по равнинно гладким щекам с грохотом понеслись горькие потоки. Гвидо рванул в глубину парка, к пруду, однако, теперь он был слаб не только в спринте, но и на длинной дистанции.
Лекарь душ вскоре настиг его, чуть не сорвал рукав красно-синего халата, пытаясь остановить друга, и наконец сумел повалить его на опавшие хрустящие листья. Он крепко обнял Гвидо.
– Послушай, старина… – он прокашлялся. – Фух, ща я отдышусь слегка. Теперь слушай. И смотри на меня. – он заключил в ладони его голову. – Ты удивительный парень. И я… Фух… Я искренне благодарен Судьбе, Случаю, Богу, Вселенной, да кому угодно, кого следует благодарить за то, что встретил тебя. И я знаю, смотри на меня! И я знаю, что это не последняя наша встреча. Потому что последней не будет никогда. В нашем случае просто не может случиться последней. Да, жизнь не так прекрасна, тебе ли не знать, и она определенно отстой в сравнении с настоящей дружбой. Послушай! Та самая «сложная штука» на самом деле просто слепая маразматичная старуха, которая разбрасывает людей любящих по разные стороны и постоянно опускает их в бочки полные испытаний, львиная доля которых не что иное, как пустая трата времени и, ничему не учащая, ерунда. Эта самая ЖИЗНЬ, над которой мы ломаем наши юные головы – просто бабулька, обожающая дешевые сентиментальные мелодрамы с сюжетными дырами размером с кратер вулкана и неоправданными поворотами на 360 градусов, с какими-то карикатурными нереальными персонажами и надуманными историями, в которых выдавлены фальшивые горький смех и, вызывающие рвоту, приторно сладкие слезы. Я верю, что мы интереснее этого. Верю, что мы обязательно встретимся. Слышишь? Я верю.
Они поднялись, сняли с халатов крошки листьев и упали без сил на деревянную скамью. Молча они просидели несколько часов, любуясь на пруд, отражающий звездное небо. Вместо них крякали утки.
– На следующее утро верующий уехал. На прощание он подарил мне пластинку Чарли Паркера, пачку сигарет (10 штук. Половину забрал себе, дьявол.), фотографию, сделанную в его библиотеке на одной из первых встреч – столько книг там стояло, что я даже не могу называть это кабинетом. Я пришел провожать его.
Вокзал. Раннее утро. Гнусавые сонливые объявления, и дым, тянущийся ввысь из почерневших труб, как сломанные цветы в горшочках глиняных.
– Гвидо, мы удивительные. – говорил он. – Ты удивительный. Твоя наклонность… Ты прям как, как Пизанская Башня, ей-Богу. (Впервые он заговорил об этом. Впервые сравнил меня с Пизанской Башней, о падении в которой я ему вообще-то так и не рассказывал). Используй это. Используй свою «удивительность» на полную катушку. А ежели не будешь или будешь в пол силы, то при встрече я задам тебе таких пистонов, старина, что ты не сможешь даже свой хвост держать пистолетом. Уж помяни мое слово! И помяни слово Оскара Уайльда, который когда-то выдал…