– Доктор, я не могу это выносить. – она заплакала. – Скажите, что с моим сыном.
– Миссис… В результате удара о стену. – доктор изо всех сил пытался подобрать слова. – Кх-кх У вашего сына произошло… Смещение позвоночника.
– ?
– Очень сильное смещение. Теперь все его тело… Как бы сказать… Давайте я лучше покажу.
Доктор выставил указательный палец и приставил к нему карандаш.
– Оно наклонено примерно нааа… – Наааклонил карандаш, прикинул, – 5,30 градусов от нормы. – Опустил еще немного. – И наклон с каждым днем увеличивается. – видя, что эта бедная женщина сейчас упадет в обморок, доктор попытался смягчить приговор. – Конечно, увеличивается совсем по чуть-чуть, и мы делаем все возможное, чтобы выровнять тело мальчика.
Он убрал карандаш и налил еще один стакан воды.
Ее маленькая головка пала на тощие колени. Не причесанные волнистые локоны свисали до кафеля, пропахшего моющими средствами, которыми смывают слезы мам, отцов и детей. Не забудьте проветрить помещение от их трагедий, а то духота невыносимая.
Вы хотите сказать, что теперь мой сын кривой? – не спросила она.
Да. – слил воду в раковину, боявшийся этого вопроса, доктор.
Собрав все силы, и волосы в хвост, она попросила.
– Я могу на него посмотреть?
Почему нельзя обойтись без этого?!
– Видите ли, сейчас не желательно. Лучше прийти…
Не говорите так – она посмотрела ему прямо в глаза. Так посмотреть может только мама.
– …Чуть позже. – довершил свою работу док. Довершил не думая, на автопилоте.
Вырвавшаяся от остальных прядь налипла на бледную горькую щеку.
– Вы хотите, чтобы я поехала домой с тем, что вы… Что вы только что сказали, даже не взглянув на него?
Неужели иначе никак?
Доктор сжалился – застегнул пуговицы халата и поступил по-человечески, оставив кофе на столе стынуть.
– Идемте.
Гвидо лежал в реанимации. Один. Три другие койки пустовали. От его, замурованного в гипс, буро-синего тела, как от ствола дерева ветви, распускались провода и шланги. Вибрировали и пищали мониторы. Его подростковые стертые стопы смотрели на уставшую бледную маму. Длинные ноги со сточенным торсом – расчерчивали по накрахмаленной простыни диагональ загипсованную-кривую–длинную-длинную-во весь рост. Эту диагональ перечеркивала прикованная к постели набухшая, обрамленная воротником, голова – в утробе которой он некогда сочинял картины. Голова лежала теперь без движения параллельно стертым подростковым стопам и перпендикулярно буро-синему месиву. Его тело догадывалось, что именно с ним произошло, что будет дальше и пыталось утаить это от матери, но разве возможно от них что-либо скрыть?
– Боже, какой ужас!
Мама Гвидо выбежала из палаты.
– Тогда вы, наверное, решили, что все – жизнь кончена?
– Несколько месяцев я не мог встать. И не мог смотреть на себя, так как на шею мне напялили такую штуку, как у собак.
– Воротник?
– Да-да, воротник. Собакам его вешают после кастрации, чтобы они не лизали себе причинные места, иначе разойдутся швы, а мне, думаю, эту штуковину напялили, чтобы от увиденного не разошлись швы на душе.
– И когда вы узнали, что именно с вами произошло?
– Практически сразу я догадался, что дело – дрянь, потому что у моей койки каждый день собиралось по пять/по шесть врачебных консилиумов, и сквозь сон я слышал, что они не могут понять, что именно со мной произошло и что вообще делать. Я занервничал, а это же на мониторах сразу видно. Все пищало и вибрировало. Мой лечащий врач попытался объяснить мне, что у меня проблемы с позвоночником, но при этом заверил, что их можно исправить. Я успокоился: «Раз можно, значит, все нормально». Так я полежал неисправленным еще месяц, но любопытство наконец одолело врачебные рекомендации, и как-то вечером я, по крупицам насобирав в себе силы, поднялся и доковылял до зеркала.
– И что вы там увидели?
– Урода. Кривого изувеченного урода. Который сам от себя в ужасе. Врачи, конечно, тоже лажанули: не убрали из палаты зеркало. Еще и во весь рост. Представьте себе: мое тело диагональю разрезало стекло, при том, что стопы и голова сохранили естественное положение. Я выглядел как танцор, который попытался сделать сложный элемент с замиранием в определенной позе, и в итоге застыл в ней. Увидев себя, я заплакал и свалился на пол. Как тогда в Пизе. Не было ничего кроме боли. Только она – и ничего кроме.
//////////////////////////////////////////////////////////////////
– Меня уложили обратно и вновь принялись заверять, что все будет хорошо, но через несколько дней я понял, что ничего хорошего не будет и я навсегда останусь уродом.