— Вы можете думать. Они на пуговицах или на молнии?
Нет ответа.
— Повесьте куртку на вешалку в своей комнате, — предложил Шоу.
Так пошло легче. Куртка была на крючке, а не на Джеффе.
— Она на молнии, — сказал Дюран.
— Превосходно! Спереди куртки что-нибудь есть? Кроме застежки.
— Вышивка.
— Какого цвета?
— Белая.
— Что это? Что там вышито? Буквы? Слово? — Шоу заколебался. — Ваше имя?
— Медведь, — сказал Дюран, удивившись не меньше доктора.
— Только голова? Или весь целиком?
— Это медведь, — повторил Джеффри.
— Белый медведь?
Пациент кивнул. Слова давались ему с огромным трудом, и отвечал он медленно.
— Да, полярный медведь.
— Медведь, — проговорил Шоу еле слышно, почти шепотом — шепотом, полным ликования. — Черное и белое. Полярный медведь, — повторил он теперь еще громче.
В его интонации звучал триумф, от которого Дюрана захлестнула паника.
Полярный медведь красовался на груди куртки, в то время как на спине — что теперь нетрудно было представить — виднелись слова «Паруса Боудена». Все университетские команды носили специальные куртки с символом университета и надписью с видом спорта.
— Боуден, — проговорил пациент. — Колледж Боудена.[35]
— Да, — подтвердил Шоу, — конечно: Роберт Пири[36], полярные медведи.
Так вот где Джефф получал степень бакалавра — в колледже Боудена, а не в Брауне. Неудивительно, что его не узнали на встрече сидвеллских выпускников — он же из штата Мэн. Теперь Дюран вспомнил и еще одно — он учился в Бетеле, в Академии Гулда, где его мать преподавала английский.
Внезапно на первый план вышел огромный фрагмент его прошлого; сердце пропустило удар, как бывает в долгом путешествии по воде, когда неожиданно отказывает корабельный двигатель. Вся жизнь промелькнула перед глазами за миг, который, казалось, растянулся в целую вечность, и он точно умер на мгновение. На секунду Дюран подумал, что у него сердечный приступ.
Тут «моторчик» снова застучал, и пришло осознание того, что с сердцем все в порядке — просто Лью Макбрайд вернулся домой после долгого отсутствия.
Его переполняло ликование, как вдруг перед глазами стала проявляться новая картина. Комната цвета охры, похожая на скотобойню: со стен стекает кровь, а в голове с визгом проносится мысль: «Боже мой, я их убил».
Все исчезло. Картинка пропала так же быстро, как и появилась. Глаза его широко раскрылись, и он обнаружил себя там, где все это время и находился — в удобном кресле напротив доктора Шоу. И Льюиса переполняла студеная смесь радости и скорби: «Как я рад, что теперь знаю, кто я. Но как все-таки жаль, что я такой».
Вспомнив свое имя, Макбрайд поразился, насколько органично оно вписывалось в его представление о себе. Он подумал о матери — о настоящей маме, а не об иконе в рамке для фотографий, что стояла в его квартире. О том, как мать брала его на руки и поднимала, припевая: «Вот он, Лью! Крошка Лью!»
— Прервитесь на секундочку, — попросил Шоу — Я переверну кассету.
Его звали Льюисом. Иногда — Лью. Какое-то время он откликался на Мака, а один семестр сокурсники величали его Брейди. Имя Джефф, на которое он оборачивался еще час назад, теперь ему казалось таким же чужим, как Горацио или Этьен.
— Можете продолжать, — разрешил психиатр. — Вы говорили, отец завоевал медаль на Олимпийских играх. Одну? Разумеется, и это просто фантастика. Только я хотел спросить: он еще когда-нибудь участвовал в состязаниях такого уровня?
— Нет, больше никогда. Ему исполнилось тридцать четыре, когда он взял серебро. После отец занимался тренерской работой.
— Где?
— В Киллингтоне[37], какое-то время. На пике Шугарлоа в округе Франклин. В Стоу — это отроги Аппалачских гор.
— В штате Мэн? — предположил Шоу.
— Да-да, именно. Там мы жили, в Бетеле. Отец обычно уезжал на три-четыре месяца. А позже, когда и у нас стали заниматься лыжным кроссом, он давал уроки в «Бетель-инн».
— Они были счастливы?
— Кто?
— Ваши родители.
Макбрайд не знал, что ответить. В тот момент он пытался понять, почему не счастлив сам — его просто переполняло чувство тревоги. Наконец Льюис пожал плечами и ответил:
— Денег вечно не хватало. Да, в этом все и дело. Мать вырезала купоны в газетах и бегала по распродажам — учителя в частных школах зарабатывают не так уж и много. А у отца доход был слишком… спонтанным. И кажется, мать переживала, когда он внезапно уезжал. Отец был бесшабашным человеком. И мать даже на Олимпиаду с ним не поехала.
— Вот как?
— Когда команда была уже укомплектована, выяснилось, что жену он в Саппоро не возьмет — слишком дорого.
— А после победы?
— Он не победил — не хватило ста метров. Пришел вторым в гонке на десять километров и не получил ни гроша. Думаю, мать считала, что у него задержка развития. Однажды отец растянул лодыжку — совсем некстати, потому что у него не было страховки по нетрудоспособности. Настали тяжелые времена. Помню, мать вставала на лестницу и с верхней ступеньки бросала вниз счета. Затем она спускалась и смотрела: какой лег сверху, тот и оплачивала. — Дюран помедлил. — Вы не могли бы налить мне стакан воды?
— Разумеется, — с готовностью согласился Шоу и направился к холодильнику, где стояла холодная вода.
На самом деле Макбрайда не мучила жажда — он просто тянул время. Откуда-то снизу поднималась волна паники, из-за которой голос противно дрожал, когда Льюис начинал терять контроль над собой. И это при том, что ему дали лекарство.
— Спасибо, — сказал он и отпил глоточек.
— Продолжайте, — настаивал психиатр.
— На чем я остановился?
— Ваша семья переживала не лучшие времена.
— Ах да. Нелегко нам приходилось, но мать по-прежнему сходила по отцу с ума. Думаю, они любили друг друга до самой смерти.
Шоу взглянул на собеседника с сочувствием:
— Родителей нет в живых?
Тот покачал головой:
— Нет. На них рухнул полуприцеп.
Психиатр был поражен.
— Рухнул?
— На Кет-Маусам-роуд прицеп оторвался, пробил ограждение и упал на автомагистраль. Прямо на их «вольво». Смял в лепешку.
— Какое несчастье.
Макбрайд пожал плечами:
— Столько времени прошло…
— Кто о вас заботился? Тети, дяди?
— Никаких родственников не осталось. У матери оказалась какая-то страховка, а я уже учился в колледже, когда все случилось.
— А до того? Вы были счастливы в детстве?
— Не знаю. Наверное. Бетел — хороший город, я дружил со многими ребятами… Да и подрабатывал к тому же.
— Где вы работали?
— В супермаркете, в отделе чулок. Расставлял кегли в кегельбане. А когда стал постарше, устроился вожатым — в Мэне много баз отдыха.
День близился к вечеру. Шоу послал за кофе, потом за пиццей. Несколько раз он спрашивал: не устал ли собеседник, способен ли продолжать? Однако та странная апатия, которая так долго держала Макбрайда мертвой хваткой, заставляя просиживать перед телевизором изо дня в день, ушла. Правда, его не покинул глубинный страх, который время от времени накатывал безо всякой на то причины. В целом же Льюис чувствовал себя бодро, и ему не терпелось вспомнить как можно больше. Действие принятого препарата постепенно сходило на нет, и психиатр стремился продолжить сеанс. Они поговорили о детстве и студенческих годах, о Боудене и Стэнфорде, где Макбрайд защитил докторскую по психологии.
— Мне хотелось заниматься наукой, — пояснил он.
— Итак, вы не практиковали психотерапию, как Джеффри Дюран?
— Нет. У меня не было пациентов. Может, когда-нибудь и занялся бы этим, но в то время я сумел получить грант на исследования в одном институте.
— В каком? — поинтересовался психиатр.
— В Институте глобальных исследований. — Макбрайд поерзал в кресле, кашлянул и скрестил ноги.