— Да просто швырни его с лестницы, ему все равно будет, — пожимает плечами Тревор. — Погнали. Хлоя?
— Не ждите меня. — Прайс смотрит на ломающуюся Рейчел, которая того и гляди рассыпется на тысячу песчинок. — Я доеду.
— А если будет вызов? — Трев хмурится.
— Набери меня, я подъеду на точку. — Прайс уже не обращает на вопросы внимания.
Рейчел.
— Слушай, — Стеф касается ее плеча, — давай заберем и девицу. Мы ведь можем…
— Не надо, — качает головой Прайс. — Я разберусь сама.
— Я вышлю тебе скорую через двадцать минут, — твердо говорит Тревор.
Они знают. Или догадываются — Хлое, впрочем, все равно. Она не сводит взгляд с изломанной куклы, что пытается встать, царапая поломанными ногтями пол. И когда спустя целую вечность Тревор и Стеф спускают Нейтана на каталку, Хлоя подходит к Рейчел.
Эмбер похожа на зомби — она мотает головой, трясет руками, пытается подняться, но все попытки превращаются в пыль, и в конце концов она сдается — больно ударяется спиной о низкую стенку и широко раскрывает глаза, пытаясь дышать.
— Рейчел, — тихо зовет ее Хлоя.
Она поворачивает голову на свое имя.
— Хлоя.
Неожиданно четкое, кристально-чистое, будто Рейчел и сама чиста, как обычный человек, имя заставляет Прайс вздрогнуть.
— Не надоело тебе? — Хлоя прикусывает губу.
Рейчел мотает головой.
— Ты каждый раз спасаешь, — с трудом выговаривает она. Сухие губы лопаются, и на них выступают шарики крови. — Посиди со мной? — Она тянет к ней руку, но сразу же прячет ее — может быть, остатками рассудка Рейчел действительно стыдно показывать ей дырки на сгибах локтей.
Хлоя опускается на пыльный пол — в голове мелькает мысль, что форма опять запачкается, — и прислоняется плечом к плечу Рейчел.
Раньше от нее пахло сладкими духами, сигаретами и чуть-чуть — мятной жвачкой, которую она так любила; теперь же Эмбер пахнет старостью — горьковато-терпкий запах нафталина и лекарств, словно ей не двадцать шесть, а семьдесят; и выглядит она почти так же — Хлоя видит огромные мешки под глазами и сетку мелких морщинок.
Наркотики забирают у Рейчел все.
— Раньше было лучше, — тянет Эмбер.
— До того, как ты трахнулась с Прескоттом, или после? — уточняет Хлоя.
Она все еще помнит.
Она все еще не прощает.
— До… всего. Когда море. Маяк. Солнце. Будто я вся осталась в Аркадии.
Каждое слово дается Рейчел с трудом, будто она обдумывает его пару минут, прежде чем сказать; но Хлоя ее не торопит.
Не считая «Здравствуй, Рейчел», это первый разговор за семь последних лет.
Подобие разговора.
— Я бы так хотела туда вернуться. — Дыхание Эмбер пахнет смертью. — Просто вернуться…
— Начать все сначала? — подсказывает Прайс.
Рейчел кивает, как кукла — быстрое движение головой вниз — и все, обратно наверх поднять нет сил. Хлоя видит, что ее скулы посинели, словно ее били по лицу с двух сторон.
— Ты теперь с Прескоттом?
Она все-таки задает этот вопрос, потому что именно он задевает ее больше всего, потому что она знает на него ответ, знала все эти годы, но сейчас, впервые в жизни, у нее есть шанс услышать правду.
— Да, — едва слышно отвечает Эмбер. — У меня нет пути назад. Я не вижу его.
— Ты ведь так умрешь, Рейч, — как-то неловко говорит Хлоя.
— И пусть. — Рейчел закутывается в полотенце еще сильнее. — Может, я этого хочу? — И резко добавляет со злостью: — Будто тебе действительно есть дело до меня, Хлоя-гребаный-спаситель-Прайс.
Что-то больно колет Хлою в грудь, и она поднимается, отряхивая руки.
Их время вышло. Разговор, который должен был состояться, состоялся.
Они окончательно чужие люди, думает Прайс, ругая себя за крохотную надежду внутри.
Она ведь действительно надеялась, что когда-нибудь Рейчел прибежит к ней на своих огромных каблуках, в коротком платье и с ворохом золотых волос, прибежит и кинется на шею, спасибо, Хлоя, что спасала меня, прости, прости, прости.
Дура, ругает себя Хлоя, наивная идиотка.
— Катись к своим ангелам. — Лицо Рейчел искривляется. — И, блядь, прекрати меня спасать. Мне это нахер не нужно. Ясно?
Парамедик кивает, но не уходит; смотрит с вызовом, мол, что ты еще скажешь, давай, удиви меня.
— Я хотя бы знаю, что такое взаимная любовь, — говорит Эмбер и отворачивается от нее.
Да. Все лучше, чем быть чертовым ангелом-спасителем.
Слова-ножи.
Хлоя молча спускается вниз. До приезда скорой остается пара минут.
*
Хлоя сбрасывает все звонки, исчезает со всех радаров, стирается со всех карт. Ей катастрофически нужно (и нельзя) остаться одной в этом мире, чтобы был повод просто покричать в пустоту от эмоций, что разрывают ее.
Раньше было проще: берешь биту и бьешь все на свалке, раньше было легче: любишь — целуй; раньше все было иначе.
А теперь это все погребено под обломками.
Она выглядит как сбежавшая из психушки — иссушенно-худая, обхватившая себя руками, с заломами на черной форме и пепельно-бескровными губами.
Хлоя пытается спастись от своего прошлого, но оно не бежит за ней, наоборот — оно находится впереди, словно недостижимая цель.
Уголок спокойствия и безмятежности. Дом, в котором она не будет чужой.
Хлоя думает о Брук — мысли скачут по ее бригаде, и Скотт в своих вечно заляпанных краской джинсах и узкой кожаной куртке, с татуировками на руках и волосами, собранными в длинный хвост, кажется ей оплотом легкости. Наверное, если бы Хлое нужен был друг, она бы отправилась именно к ней.
Хотя у нее есть Уильямс — вечный, постоянный, константный, называй она его как хочешь — восьмилетнюю дружбу не променяешь на что-то иное. Она хранит эти воспоминания в амфоре внутри себя — Джастин пахнет для нее сладкими апельсинами с древесными нотками, наверное, из-за никогда не меняющегося парфюма, а может, так пахнет кондиционер для белья, которым он (или его очередная женщина) стирает свою форму.
Но сейчас она не хочет никому звонить.
Сейчас она хочет сделать то, что не позволяла себе делать все то время, что работала на вызовах.
Передышка.
Свежий воздух.
Усталость, накопленная с годами, рано или поздно обрушивается тяжелыми камнями.
Хлоя сама как кремень.
Только внутри у нее обломки, осколки, остатки.
БУМ!
Прайс со всей силы врезается в кого-то; на асфальт летят исписанные кривым почерком листы и сверху — картонная папка, одна из самых дешевых, что существуют.
Хлоя пытается сфокусироваться.
Ну конечно.
День не мог бы быть еще сложнее, если бы в нем не было странной Макс Колфилд, одежда которой словно собрана из остатков секондов.
— Хлоя? — Макс быстро-быстро собирает все бумаги, и ее клетчатый сарафан взметается, подхваченный порывом ветра. Она выпрямляется, и Прайс видит заношенную футболку под ним.
— Колфилд, — выдыхает Прайс сквозь зубы. — Давай пройдем мимо друг друга и сделаем вид, что нас не существует.
— Но ведь вы тут! — возражает Макс. — И выглядите очень плохо. У вас даже губы посинели от холода.
Какая же она все-таки нелепая, думает Хлоя, разглядывая Колфилд. Она все так же прижимает к себе сумку, как и в предыдущие их встречи, и смотрит на мир с неподдельной тоской и мудростью, которой у восемнадцатилетних девиц ну никак не может быть.
Рейчел двадцать шесть — и у нее в глазах героиновая смесь.
— Что ты хочешь? — устало спрашивает Прайс. — Нам больше не о чем говорить, Максин, мы все сказали.
Прямо как с Эмбер.
— Вообще-то Макс. Никогда Максин, — закусывает губу Колфилд. — Здесь неподалеку есть кофейня, может, по чашке кофе?
— Я на работе, — отрезает Хлоя.
— Я вижу, — ехидно подмечает Макс, и Хлоя замечает резиновые цветные браслеты на ее запястьях. Макс перехватывает взгляд: — Это подарки, — объясняет она. — От всех, кто был мне важен.