Раздается скрежет, затем мат, еще мат и еще. Прайс вглядывается — Тревор и Зак пытаются откинуть сиденье назад; громкий треск — и оно падает почти целиком. Энджел сразу же подкладывает под него несколько деревяшек, чтобы сохранить диагональное положение.
— Ты была права, тут переломы. — Руки Тревора в крови. — У нее только колени защемлены, я сейчас попытаюсь сломать панель, чтобы вытащить их. Эндж, зайди с другого конца, нужно как-то убрать руль…
Грохот.
Хруст.
Скрежет.
Хлоя теряется в этих звуках, пока Стеф не сообщает:
— Хлоя, мы готовы!
— А мы нет, — кричит Зак. — Чертов пластик, не зацепиться…
— Дай сюда. — Брук выхватывает у него плоскогубцы и со всей силы ударяет по панели. Та жалобно всхлипывает, покрывается сеткой трещин и отваливается серой крошкой.
Руль Брук просто вышибает ногой.
— Я пытался сделать все аккуратно! — оправдывается Зак.
— Ты бы еще больше церемонился, она же без сознания, какая ей разница, громим мы ее тачку или нет? — накидывается на него Энджел. — Спасибо, Брук. Хлоя, мы готовы. Вытаскиваем.
Хлоя осторожно поддевает женщину за подмышки, предварительно убедившись, что плечи не повреждены, и тянет на себя. Зак и Тревор поддерживают ее спину, Энджел — колени; десять минут аккуратных движений — и женщина скатывается по полочке багажника аккурат на каталку.
Стеф и Брук фиксируют ноги и руки, чтобы та не шевелилась, прощупывают пульс, выдают «жива» и тащат каталку к машине.
Выжатая до предела Прайс заползает на сидение в надежде отключиться хотя бы на пару минут, когда прямо над ухом раздается голос Джастина:
— Через двадцать минут будет машина скорой!..
*
Все меняет дождь.
Крупные капли не прекращают бить по крыше гаража, и Хлое кажется, что она уже может считать собственный пульс по его ударам.
Тук. Тук. Тук.
Хлоя благодарит кого-то на небесах за то, что сегодня в ночь дежурят только четные машины, и участь быть ангелами-спасителями обошла их бригаду стороной.
Они все устали — Брук едва держится на ногах, Стеф вливает в себя четвертую кружку кофе, Зак и Тревор уткнулись в телефоны; Хлоя ждет двадцати двух ноль-ноль, чтобы сказать им, что все свободны.
Все, о чем она мечтает, — прийти домой, лечь в кровать и уснуть.
Грязная форма сменяется джинсами и толстовкой с огромным капюшоном, в кармане которой торчат сигареты, армейские ботинки — дешевыми, промокаемыми кедами; но это все лучше, чем серо-черный, испачканный кровью и грязью костюм.
Хлоя собирает форму и у других — по ее подсчетам, у каждого должен быть еще один комплект (на руки выдается всегда три), — относит их в общую прачечную и вешает на корзину номерок с черной цифрой «семь».
Часы показывают без пяти десять, когда в ее кармане звонит разряженный телефон, и Хлоя поначалу удивляется, как он еще не выключился.
Макс.
Прайс сбрасывает звонок — возможно, Колфилд ошиблась, зачем звонить человеку, которого не знаешь, в десять вечера, — но девчонка оказывается настырной, и на шестой раз Хлоя раздраженно говорит «алло».
— Хлоя, — шелестит в трубке.
У нее такой голос, будто каждое слово рассыпается на тысячу льдинок.
— Колфилд? — Прайс держит телефон одним плечом: ее руки закрывают смену, упаковывают остатки вещей, ставят подписи на специальных бланках. — Что-то случилось или соскучилась?
— Я хотела встретиться, — доносится из трубки после минутной паузы.
Хлоя выплевывает колпачок от ручки, что сжимала зубами.
— Десять вечера, — говорит она, ставя последнюю подпись. — Мне жаль, Максин, но я немного не в духе, чтобы куда-то тащиться. Давай потом, ок?
Хлоя бросает трубку, машет рукой: «Все, мы закончили, все свободны» — и выходит на улицу, чувствуя запах свободы и мокрого асфальта.
Дождь все еще не перестает бить по ней, но Хлое это нравится — ощущение законченности, правильности, легкости дыхания.
Она откидывает капюшон и подставляет лицо дождю.
Синие волосы намокают за мгновение; вода затекает за шиворот, течет по шее, по груди, Хлоя чувствует, как насквозь промокают ее ноги, но все это уходит, отступает на задний план, потому что Прайс стоит так долго, что время перестает существовать.
Есть только она и дождь.
Комментарий к четыре. Ваши комментарии – лучшее вдохновение для меня.
Спасибо огромное за отзывы и поддержку, это безумно важно.
вымокшая до нитки вместе с Хлоей
Инсайд.
====== пять. ======
они находят меня то в морге, то на скамье,
где я вычерчивал знак «бесконечность» карманным ножом.
а я иду по делам мимо зеркала в шумном фойе
и как-то вскользь удивляюсь,
что я в нём
не отражён.
Когда седьмую бригаду вызывают в дом на самом севере города, все дружно закатывают глаза: семьдесят процентов таких вызовов — это наркопритоны; и Джастин бросает обеспокоенный взгляд на Хлою, но Прайс героически поджимает губы и забирается в кабину рядом с ним — просто для того, чтобы сделать музыку погромче, пока они едут.
Уильямс включает сирены и мигалки, и Прайс думает, что они, наверное, заглушили бы музыку; и если бы та не играла еще и в ее голове бессвязными, неизвестными словами, все было бы проще.
— Босс, каталки сразу брать или как? — спрашивает Зак.
Хлоя пожимает плечами: слишком ранний вопрос, они еще даже к дому не подъехали.
Дом на 25, Гиббс Стрит встречает их открытой дверью и тишиной — ни кровавых трупов, ни ободранных стен, ни пьяных валяющихся тел. Аккуратные обои, старый, но ровный пол; чуть сколотые двери, пыльные окна, давно не видевшие света; пылинки, мертвыми частицами повисшие в воздухе.
Они заходят в каждую из пяти комнат, даже спускаются в небольшой погреб — всюду стоит гробовая тишина.
— Джас, а кто вызывал? — тихонько спрашивает в рацию Хлоя.
— Девушка какая-то, не представилась, — через минуту отзывается Уильямс. — Что, зря ехали?
— Не бывает так, чтобы зря, — протягивает Стеф. — В прошлый раз тоже думали…
Хлоя касается кончиками пальцев пыльной поверхности стола, оставляя тонкие отпечатки, качает головой и проходит на кухню — такую же заброшенную и странную, как и все комнаты в этом доме.
Она открывает шкафчики, заглядывает под стол, а потом ее взгляд падает на кофейник.
Разве в заброшенном доме бывают теплые кофейники со свежесваренным кофе?..
Хлоя достает чашку, сдувает пыль, споласкивает под краном и наливает себе черный, почти густой напиток.
Блэк Айвори. Один из самых дорогих сортов мира.
Как все просто.
— Внизу смотрели, значит, нужно наверх, — сама себе говорит Хлоя. — Зак, поищи чердак. И лестницу.
Эмбер и Прескотт — как два наркомана из «Реквиема по мечте», только вот Нейтан, кажется, без сознания, а Эмбер под кайфом; наклонилась над ним, подставив голову солнцу, словно оно может согреть ее и без того сожженные героином кости, и позволяет лучам путаться в грязных прядках. Она худая до бессилия, до всех выпирающих костей, у нее даже груди нет, пусть она и дергается над Прескоттом абсолютно голая, не считая туфель на огромных каблуках и черных трусов.
Хлое почему-то становится стыдно.
— Рейчел… — устало говорит она. — Вновь.
Тревор и Стеф сразу же идут к валяющемуся на полу Прескотту — Хлоя, стоящая в нескольких шагах, видит пену в уголке его рта и сразу же, сходу определяет передозировку.
Героиновая Рейчел смотрит на нее мутными глазами, пытается встать, но ноги ее не слушаются — подкашиваются и разъезжаются, и она валится, хватая руками воздух; и ее плоская грудь с темными сосками некрасиво трясется.
Хлоя вытаскивает из аптечки полотенце и швыряет ей.
— Прикройся.
Рейчел что-то шепчет бесцветными губами, кажется, ее имя, но Прайс лишь кривится.
— Этого мы забираем, — говорит Стеф, ощупав Нейтана. — Надо еще спустить его.