— Яйца всмятку, — проворчал сторож. — И подумать только, ведь некоторые готовы провести жизнь, как зачарованные глядя на эти штуковины!
Давид вздрогнул. Ему было не по себе. Хотя он всегда испытывал внутреннюю потребность взглянуть на порожденные им сны, он не ощущал при виде их того необыкновенного восторга, о котором говорили эстеты. «Так и должно быть, — безапелляционно заявляла Марианна. — Сновидцы не могут наслаждаться созерцанием снов. Ведь вид вашего обнаженного тела в зеркале не вызывает у вас сексуального возбуждения, правда? То же самое касается снов, которые вы материализовали. Другим они доставляют определенное удовольствие, но между вами и вашими снами всегда будет существовать нечто вроде табу на инцест. Вы понимаете, о чем я говорю?» Да, он понимал. Он был как старатель, который добывает золото из земных недр. Он работает, а пенки снимают другие…
— Ваш намного меньше, — сказал Давиду сторож и потянул его за рукав. — К тому же, он еще не прошел всех тестов. Может статься, что он помрет до того, как его продадут.
Он говорил без злорадства, как человек, привычный к превратностям судьбы. Бесцеремонно подталкивая Давида, он привел его в комнату, где гудели инкубаторы. Здесь царила духота, от которой немедленно на лбу выступил пот. Как и везде, освещение было сведено к минимуму, и это мешало ясно разглядеть содержимое инкубаторов. Сверяясь с записями на карточках, толстяк углубился в лабиринт переходов.
— Здесь, — наконец объявил он. — Ветеринары еще не сделали ему всех вакцин.
Давид склонился к стеклянному колпаку, окутанному облаком влажного воздуха. Для большинства снов обязательный карантин являлся тяжким испытанием. Многие из них не выдерживали того количества инъекций и взятия проб, которому мясники-лаборанты считали необходимым их подвергнуть. «Никогда не знаешь заранее, — ровным голосом отвечала Марианна всякий раз, когда Давид давал волю своему возмущению. — Сны, доставленные напрямую из сновидения, могут быть переносчиками дремотной болезни. Нам приходилось наблюдать тяжелые случаи замедления органических функций у коллекционеров, которые часами не отрываясь созерцали свои приобретения. Да, именно: случаи самогипноза и потери памяти. Сны не так безобидны, как вы думаете. Следует проявлять осторожность». Проявлять осторожность — то есть прокалывать эту дивную кожу длинными иглами, делать на ней надрезы острым скальпелем, терзать эти создания до тех пор, пока они не начнут съеживаться и распадаться.
— Если оно не доживет до выхода из лаборатории, вы получите что-нибудь? — спросил сторож.
— Только премию за создание, — машинально ответил Давид. — Это немного, хватает лишь дожить до следующего погружения.
— А если его продадут на аукционе?
— Десять процентов от продажной цены.
Толстяк нахмурился и склонился над инкубатором.
— Он не особенно крупный, — заметил он. — С таким вы не разбогатеете. Такие штучки скорее для скромных любителей. Жена моего брата, хозяйка мясной лавки, без ума от таких игрушек, у нее все каминные полки ими заставлены.
Давид поморгал, но запотевшие изнутри стенки стеклянного колпака не позволяли разглядеть очертания сна. Ему припомнились два мешочка с драгоценными камнями, которые он достал из сейфа в ювелирной лавке там, внизу. Как скрипели необработанные алмазы, когда он прижимал их к груди… Символический образ, позволяющий сновидцу сфокусировать энергию захвата. Что-то вроде воображаемой мишени, на которой концентрируешься, стоя у писсуара. Внутри инкубатора находилось нечто розовое и округлое, состоящее из мягких и плавных изгибов. Оно напоминало резную фигурку из слоновой кости, или загадочную сферу, от которой исходила эманация гармонии, лучи умиротворения. Впрочем, нет, не то! Это было скорее… Но к чему слова? Никто и никогда не смог бы достоверно описать эктоплазму сна. Каждый видел их по-своему. Фигурка божка? Круглое, пластичное… Кот без шерсти, свернувшийся клубком. Нет, стоп! Стоило ли искать какую-либо связь между его формой и условным образом мешочков, извлеченных из сейфа? Психологи отвергали всяческое сопоставление, но психологи основывались на теории, на клинических отчетах, ни один из них не был способен погрузиться в мир снов и вынести оттуда что-то осязаемое… и живое. Ни один из них не имел дара, и одно это вызывало у них злость и бессильную зависть.
— Да проходите же! — прошипел сторож. — Здесь нельзя задерживаться, если не хотите, чтобы вас поймали. Ну вот, посмотрели вы на него, и что вам это дало? Можно подумать, это ваш ребенок. А хотя… У вас вид юного папаши, который тайком от жены явился взглянуть на своего отпрыска. По мне, так это глупо. Все вы, медиумы, слегка сдвинутые. Что, хотите поспорить?
Давид ничего не хотел. Он думал о маленьком сне, запертом в инкубаторе. «Не называйте их «снами», — говорила Марианна всякий раз, когда он использовал этот термин. — Данное определение не точно и по-глупому сентиментально. Речь идет не о сне, но о неком эктоплазменном продукте, создаваемом спящим медиумом на основе образа, который на уровне подсознания засел в его мозгу. Состояние сна, стимулируя ваше воображение, позволяет вам материализовать этот объект, вот и все». Но на самом ли деле это было все? В подобное Давид ни капли не верил. «Объекты», как называла их Марианна, состояли из самой плоти сна, и они служили для него доказательством, что там, внизу, женщины имеют более нежную кожу, чем где-либо еще. Кожа женщин… Кожа Нади. Особенно Нади.
— Вы это… Не стоит вам сюда приходить, хотя бы какое-то время, — негромко сказал Давиду толстяк, провожая его к выходу. — До добра это вас не доведет. Скажите себе, что это недоразвитый ребенок, которого вы были вынуждены оставить в приюте. В конце концов, так будет лучше, правда?
После полудня. Прогулка по антисептической пустыне
Выйдя из музея, Давид вспомнил, что сегодня воскресенье, день, который с давних пор ассоциировался в его сознании с такими мероприятиями, как ритуальные посещения кладбищ, больниц или общественных садов, полных греющихся на солнышке пенсионеров. Однажды, примерно в десять лет, он объявил, что слово «воскресенье» на тайном языке означает «день мертвых». Потому что в этот день улицы пустели, словно город накрывала внезапная эпидемия, витрины магазинов закрывались железными ставнями, а немногие уцелевшие брели медлительной походкой, резко отличающейся от того галопа, с каким они же по будням неслись ко входу в метро, будто ища под землей убежища от неожиданной воздушной тревоги. Давид ненавидел воскресенье, день анемичной вялости, когда улицы вдруг лишались кровотока, и по их артериям лишь изредка проносились автомобили или хуже того — велосипеды.
Давид побродил по эспланаде музея. К счастью, погода была не солнечной, и город окутывала смутная дымка, которая сглаживала неприятную резкость углов. Давид решил отправиться в клинику, где лечили сновидцев, пострадавших во время погружений. Здание находилось на территории бывшего склада мрамора, куда в прежние времена скульпторы приходили за материалом для своих творений — глыбами мрамора, доставленными из каменоломен страны. Для нужд больницы отвели просторный зал на первом этаже, который при помощи ширм и шторок поделили на большие треугольники, как в средневековых богадельнях. Эти конструкции, задуманные как временные, стояли здесь уже много лет. В министерстве культуры никто по-настоящему не заботился о бывших ныряльщиках, чьи странные болезни приводили в отчаяние врачебную науку и сильно раздражали медиков.