С трогательной настойчивостью она пыталась направить сына, давала ему советы, как спортивный тренер. Мама показывала ему фотографии и заставляла запоминать их, но у Давида ни разу не получилось создать что-то «похожее» — только расплывчатые абстрактные фигуры. «Ты исторгаешь картины Пикассо, — вздыхала мама. — Если тебе попадется клиент с подобной физиономией, у тебя будет шанс». Но Давид совсем не хотел заниматься жульничеством, тем более связанным с покойниками. Он мечтал стать знаменитым грабителем, а не мошенником! Между семнадцатью и двадцатью годами он постоянно создавал эктоплазменные фигуры, особенно когда был влюблен или томился от воздержания. У мамы начались проблемы со здоровьем, и папа, узнав об этом, вернулся и стал вновь жить с ними. Врачи что-то нашли у мамы в легких, какую-то подлую болезнь, спровоцированную неумеренным курением, но Давид знал, что они ошибаются. Это был сгусток эктоплазмы, который свернулся в шар в груди у мамы. Чем старше становился медиум, тем плотнее делалась эта дрянь. Эктоплазма уже не покидала тело, а накапливалась в бронхах и твердела. Мама умирала, потому что какой-то чертов фантом закупорил ее легкие. Вернувшийся папа постарел, как будто его «настоящая» семья из страны антиподов выжала из него все соки.
Между двадцатью и двадцатью тремя годами у Давида наступил период затишья, так что он даже начал думать, что потерял свой дар. Он воспринял это с облегчением. В течение предыдущих трех лет он старательно избегал оставаться на ночь у девушек из опасения, что во сне у него изо рта вылетит фантом, и такое поведение напрочь убивало романтику. Женщины были недовольны тем, что, сделав свое дело, он сразу убегает, и называли его «член на ножках». Но что ему оставалось? Итак, три года Давид жил нормальной жизнью, а потом способности вернулись. Проявления феномена стали реже, но причудливее. Давид теперь создавал странно-прекрасные структуры, которые, будучи забытыми где-нибудь в углу дома, казалось, излучали властную силу, околдовывавшую гостей.
Похоронив маму, папа снова уехал к своей «настоящей» семье, не оставив ни адреса, ни номера телефона, как если бы антиподы не располагали современными средствами связи. Давид даже не пытался его удерживать.
Именно в те годы впервые начали говорить о терапевтических скульптурах. Газеты пестрели статьями, расхваливающими достоинства целительных статуй. Эти затейливые абстрактные конструкции, выполненные из материала, до сих пор неизвестного скульпторам, произвели фурор в Америке. Давиду было достаточно кинуть взгляд на фотографии, чтобы понять, что речь идет об эктоплазме. Прихотливо изваянной эктоплазме, такой же, какую создавал он сам с юношеских лет.
Плохие новости с площади Благодати
Давид шел через эспланаду музея, слушая, как звук его шагов раздается под арками. Эхо всегда рождало у него иллюзию, будто его преследует толпа невидимок, прячущихся за высокими колоннами. Но как бы быстро он ни оборачивался, ему никогда не удавалось застать эти фантомы врасплох. Да и как бы он мог, если они были невидимками? Ощущение преследования становилось невыносимым; ему начинало казаться, что его гонят прямиком к ловушке, которая вот-вот захлопнется, а он даже не может понять, в чем она состоит.
Этим утром Давиду вдруг захотелось снова увидеть главное творение Солера Магуса, выставленное под открытым небом на площади Благодати. На обратном пути он собирался заглянуть к Марианне в медицинский сектор.
Давид спустился по широким мраморным ступеням. Огромный сон, развернув свои изгибы и извивы, возвышался на месте старого фонтана. Он походил на странную аэродинамическую машину, готовую ко взлету. Живая машина, небесная ракушка, или… облако? Облако, прибившееся к земле после долгого странствия по воздушным потокам. Плененное облако… Кит, потерявший ориентацию и выбросившийся на песок, чтобы умереть…
Скульптура занимала собой добрую сотню квадратных метров. Глядя на нее, каждый невольно задавался вопросом: как мог один человек породить сгусток эктоплазмы таких размеров и не расстаться при этом с жизнью? Но оттого-то Солер и состарился так преждевременно, превратившись мало-помалу в живую мумию, не способную шевельнуть пальцем. Гигантские сны высосали его костный мозг, иссушили тело, сделали его плоть тверже вяленого мяса. Жизненная сила покинула его, поглощенная снами. Давид знал, что эктоплазма истощает организм. Каждый раз, когда ему удавалось вынести что-то из глубин сна, он терял в весе, словно в том, что выходило из его рта, содержалась частица его настоящего тела. Когда он становился на весы после очередного погружения, у него возникало чувство, будто он подвергся таинственной ампутации. Что именно у него отняли, он и сам не знал — ничего не болело, но его анатомия больше не являлась полной. Каждый сон что-то откусывал от него. Эта идея иногда принимала у Давида навязчивые формы. Ведь эктоплазма состояла не из дыма, как он думал вначале; лабораторные исследования показали, что в действительности ее текстура представляет собой живые клетки, взвешенные в очень инертной протоплазменной материи. Некоторые научно-популярные журналы даже сравнили эктоплазму с доброкачественной опухолью, развившейся вне тела человека. Эта малоаппетитная теория, фактически низводившая материализованные сны до уровня простых бородавок, не охладила, однако, энтузиазма публики. Давид часто думал об иссохшем Солере Магусе, похожем на египетскую мумию, с которой только что сняли пелены. Эктоплазма съела его. На материал для его творений пошла его собственная плоть, а ему остались лишь кожа, кости и те органы, которые были необходимы, чтобы вести жизнь растения, сведенную к нескольким элементарным функциям. Это его тело высилось там, на площади Благодати, его внутренности — облагороженные, очищенные, освобожденные от их неприглядной материальности, но все же его внутренности… Давид не питал иллюзий. Нынешняя галерея искусств была не чем иным, кроме как чудовищной анатомической выставкой. Под каждым экспонатом можно было бы выгравировать надпись: «Создано из внутренних органов скульптора», но публика наверняка не приняла бы такую грубую правду.
Давид замер у подножия ступеней. Размеры скульптуры наводили на него страх. Ему достаточно было закрыть глаза, чтобы увидеть Солера, тающего, как свеча в шипении горячего воска, чтобы произвести на свет этот колосс — столь прекрасный, столь цепляющий за душу.
Грандиозный сон, по сути, являлся государственным заказом. При упоминании о нем обычно говорили: «Монумент, который остановил войну». И это было правдой. Журналисты тысячу раз писали, как накануне решающего сражения к линии, разделявшей армии двух враждующих стран, на вертолете доставили Солера. И в одну ночь он создал этот сон, чьи благодатные лучи положили конец самоубийственной вражде двух народов и вернули порядок. Были подписаны соглашения, заключены договоры, и воцарился мир. Люди потрясенно оглядывались вокруг, словно очнувшись от кошмара, и с тоской недоумевали, как случилось, что они едва не ввергли себя в кровавую бойню…
Величественный сон, остановивший войну, вот уже пять лет возвышался на площади Благодати, и если и являл признаки увядания, то самые незначительные. Благодаря ему взметнулись цены на квартиры в окрестных домах: каждый хотел жить вблизи монумента, чтобы купаться в его животворных лучах. Статистические исследования, выполненные Министерством здравоохранения, показали, что жители площади Благодати не знают психосоматических нарушений и имеют отменное здоровье. Более того: в радиусе трехсот метров от материализованного сна полностью исчезли неизлечимые заболевания. Избранные счастливцы держали окна распахнутыми и большую часть времени ходили обнаженными, чтобы максимально открыть свое тело чудесным лучам. Достаточно было пройтись по окрестным улицам, чтобы заметить, что люди здесь намного красивее, чем в других кварталах города. Они отличались здоровым телом, гибкими и подвижными членами; ни у одного не было морщин, а седина являлась исключительным случаем. Иностранцы с изумлением глядели на детей, среди зимы играющих раздетыми в снегу на балконах: здесь не боялись ни переохлаждения, ни ангины, ни плеврита. Тело более не знало тирании прежних болезней. Нудисты обоих полов, постоянно живущие при настежь открытых окнах своих роскошных апартаментов, отделанных лучшими дизайнерами, являли собой довольно странное зрелище. Но они отказывались прикрыть хоть какой-нибудь участок своего тела, ведь это означало бы, что этот участок получит меньше благотворных лучей, а значит, постареет быстрее — чего они ни в коем случае не желали. Те, кто не имел средств снять жилье вблизи площади Благодати, посещали статую по мере возможности. По воскресеньям эспланада музея заполнялась немой толпой обнаженных людей. Они раскидывались на ступенях и газонах, подставляя себя под благословение статуи, как когда-то они же оккупировали пляжи, спеша покрыться бронзой в свой «законный отпуск». Это молчаливое скопище улыбающихся людей немного пугало Давида, который, как все профессиональные сновидцы, был невосприимчив к воздействию эктоплазменных объектов. Кутаясь в старый измятый плащ, он пролагал себе путь среди щедро выставленных напоказ грудей и половых органов. Неужели этим людям не холодно? «По крайней мере, теперь мы знаем, для чего нужно искусство, — сказала ему как-то одна старая женщина. — Нам всегда говорили: «Это красиво». Но что означает — «красиво»? Красота ведь не вылечит от геморроя. А теперь все по-другому. Ничего не надо понимать; теперь красота — как витамины; пусть это ни на что не похоже, но от этого чувствуешь себя лучше!»