— Я знаю, — сухо сказал Давид. — Не нужно читать мне лекций.
Он поколебался, кусая губы, затем спросил:
— Каково это: не видеться больше с теми, кто внизу?
Пит пожал плечами, но его большие руки в резиновых перчатках со скрипом впились в руль.
— Я стараюсь не думать о них, — вздохнул он. — В любом случае, инъекция наверняка их убила. Я говорю себе, что это как с больной собакой, которую усыпляют ради ее же блага. Все равно в этих встречах было что-то неправильное. Мне все казалось, будто я изменяю жене с одной девушкой оттуда, а это скверно.
Больше они не обменялись ни словом до самого въезда в зону холодильных установок. Именно сюда, за неимением лучшего решения, складировали мертвые сны. Чтобы они не разносились по ветру и не разорвали контейнеры в ходе происходящих в них химических реакций, их замораживали. Только заморозка удерживала эктоплазму в стабильном состоянии без вреда для окружающей среды. В воздухе кружились кристаллики льда, как нескончаемая метель, и это зрелище неизменно завораживало Давида всякий раз, когда он оказывался в огромном лабиринте холодильных установок. Те, кто работал здесь, носили черные шапки-балаклавы, защищавшие уши и скулы от обморожения, что придавало им вид участников полярной экспедиции.
Санитары вылезли из грузовика и поспешили в отапливаемое помещение, чтобы надеть термокостюмы. Как всегда, им пришлось приложить усилия, чтобы стянуть с себя резиновые скафандры, мокрые изнутри от пота, после чего они второпях обтерлись и теперь готовы были отправиться навстречу подземной стуже. Давид вышел первым, низко надвинув капюшон, чтобы льдинки не кололи лицо. Парка оказалась ему слишком велика, и он изо всех сил затянул шнур на поясе. От дыхания изо рта у него вырывалось густое облако, мешавшее разглядеть лабиринт тускло освещенных туннелей. Вышедший следом Пит обогнал его; он и его люди явно спешили поскорее покончить с делом и убраться отсюда. Все шли, согнувшись; тяжелые сапоги с нескользящей подошвой стучали по полу, придавая этим похоронам странно военный вид. Давид двинулся следом. Его губы уже заледенели. Холод как бормашина чувствительно буравил металлические пломбы на его зубах. Наконец команда достигла двери нужной морозильной камеры. На ручке наросла ледяная корка, и Питу пришлось приложить усилия, чтобы ее открыть. Внутри бесформенной грудой лежали сны, как окаменевшие в арктическом холоде медузы. «Будто мрамор», — невольно подумал Давид. Но это был не мрамор, ведь мрамор не способен сверкать, как лед. Казалось, застывшие сны припудрены бриллиантовой пылью. Они громоздились один на другом, их очертания невозможно было разглядеть под густым слоем инея. Кладбище парализованных призраков, обреченных на вечное заточение. Но только так можно было замедлить их агонию и предотвратить загрязнение окружающей среды — заморозив их и не позволяя их телам далее разлагаться. Камера была почти полной.
— Придет день, когда их некуда будет класть, — проворчал Пит. — Придется грузить их в ракеты и отправлять к звездам. На этой камере скоро тоже появится табличка «Заполнено», как на остальных.
Быстрым движением он сдернул с мешка стягивающее его кольцо и швырнул мертвую эктоплазму на ледяной наст. Когда сон коснулся поверхности, раздался едва различимый треск, и цвет эктоплазмы тут же изменился. Другие санитары уже спешили прочь от камеры, спасаясь от невыносимого холода, идущего из глубины. Пит схватил Давида за руку и оттащил назад.
— Чего ты ждешь? — рявкнул он. — Хочешь сжечь себе легкие? Здесь нельзя находиться без маски.
Давид позволил себя увести. Он знал, что недалеко от города пришлось построить атомную электростанцию с единственной целью — поддерживать в рабочем состоянии подземные морозильные камеры. Ледяные могилы для снов требовали много энергии, и страшно было представить, что произойдет, если все гробы-холодильники вдруг однажды сломаются. «Будет взрыв, — ответил как-то Пит на вопрос Давида. — Распад снов спровоцирует мощный газовый выброс. На какое-то время газ будет автоматически заперт под давлением. Но никто не знает, сколько времени продержатся камеры. Возникнет риск нехватки кислорода, взрывоопасная ситуация…». Это и впрямь была чертовски сложная проблема, с которой сейчас никто не хотел разбираться, но с которой, несомненно, рано или поздно разобраться придется. Как всегда, когда катастрофа станет неминуемой.
В отапливаемой раздевалке Давид высвободился из своей экипировки и попрощался с Питом. Подземный холод пропитал его одежду; даже выбравшись на поверхность, он все никак не мог согреться. Давид быстро шел по залитому солнцем тротуару. Угрозы Марианны не выходили у него из головы. Отдых в санатории? Дорога к отставке всегда начиналась с отдыха в санатории, полном выдохшихся и бесполезных для компании медиумов. После санатория ныряльщику предоставлялось право на еще одну попытку — но только одну. Если и этот сон не окупался, его создателю предлагали сделать инъекцию, такую же, какую получил Пит Ван Ларсен. Волшебный укол, который освобождал от погружений и превращал ныряльщика в нормального человека. Безнадежно нормального.
Зов глубины
Даже вернувшись домой, Давид продолжал ощущать на щеках ледяные уколы. Его одежда задубела от подземной стужи, а губы растрескались до крови. Он приготовил себе очень сладкий кофе и попытался согреть руки о фарфоровые бока чашки. В тот момент, когда он за чем-то шел через кухню, у него случилась первая галлюцинация. Давиду вдруг почудилось, что пол осыпается под его ногами, открывая наполненную водой бездну. Плитки пола обрывались одна за другой и исчезали в темной глубине, что разверзлась под его квартирой. Давид отскочил в сторону и заморгал. Наваждение тут же пропало. Кухонный пол был цел и невредим. Ни провалов, ни скрытого под ним озера… Давид почувствовал, что у него дрожат ноги. Он сел и провел руками по лицу. Видение было настолько реалистичным, что на долю секунды Давиду показалось, что он балансирует над пучиной, как обитатель постройки на сваях, которая вдруг начала разваливаться. Он хотел глотнуть кофе и страшно удивился, почувствовав вкус морской воды. На поверхности напитка плавали водоросли, а на дне чашки вместо сахара лежал ил. Инстинкт подсказывал ему, что если он продолжит вглядываться в чашку, то вскоре увидит, как вокруг ложки плавают рыбки. Давид зажмурился и закрыл ладонями лицо. Из кофейника исходил запах соли и водорослей, заполняя кухню. Давид заставил себя дышать медленно. Он отлично знал эти симптомы. Обычно они предвещали многочасовой транс. Это был сигнал тревоги, посланный его подсознанием, чтобы сообщить о начинающемся глубоком погружении. При обычных обстоятельствах он бросился бы к телефону и позвонил бы Марианне — предупредить ее, что вот-вот уйдет в сновиденческую кому. И она тут же явилась бы вместе со своим чемоданчиком, капельницей и пузырьками с глюкозой. Она оставалась бы с ним до его пробуждения, следя за тем, чтобы его покинутое тело правильно функционировало. Давид уже сделал было движение подняться, но спохватился. Нет, он не должен звонить Марианне. Если он сообщит ей, что с минуты на минуту может нырнуть, она явится со шприцем «освобождающей» инъекции. «Это для вашего блага, — скажет она тоном терпеливой медсестры. — Вам нет нужды утомлять себя, тем более теперь, когда вас отстранили от работы». Она убьет сон в зародыше одним впрыскиванием отравляющего вещества; яд побежит по сосудам Давида, и он никак не сможет этому помешать.
Давид глубоко вздохнул, чтобы избавиться от тоскливого комка за грудиной. То, что он собирался сделать, шло вразрез с элементарными требованиями безопасности, но он ничего не мог с собой поделать — слишком велико было желание увидеть Надю. Он осторожно открыл глаза. Галлюцинация рассеялась. В чашке теперь был только остывший кофе. Плитка на полу не зияла провалами, открывающими взору искусно замаскированные потайные моря. «Слишком рано, — шептал ему голос разума. — Ты еще чересчур слаб, чтобы выдержать новый спуск, ты еще не восстановился». Но Давиду было не до благоразумия. Он поднялся. Квартира слегка покачивалась, как корабль в морском приливе. Предметы на буфете и на каминной полке колебались в такт ударам волн. Дом отчаливал, рассекая воды носом из красного кирпича. Давид отчетливо слышал, как волны размеренно накатывают на стены нижнего этажа. Он знал, что если раздвинет шторы, то увидит, как по оконной решетке струится пена. Погружение всегда сопровождалось галлюцинациями на морскую тему, происхождения которых Давид не мог объяснить. Выбираясь в коридор, он едва не потерял равновесие. Стулья везде были перевернуты, посуда в шкафах раскачивалась, книги слетали с полок. Порт остался позади, сейчас дом преодолевал первые валы открытого моря. Несмотря на привычку, Давида слегка затошнило. Он на цыпочках добрался до ванной. Краны над умывальником и над ванной сами собой открылись, и из них полилась зеленая пенящаяся вода с запахом йода. В чаше унитаза плескались серые рыбы, шлепая по фаянсу мощными плавниками. От страха у Давид закружилась голова и свело желудок. Иллюзия была слишком достоверной. Невыносимо реальные, почти осязаемые образы предвещали погружение на большую глубину. Один из тех головокружительных спусков, после которых ныряльщик рискует никогда больше не всплыть. Поддавшись трансу, он заснет недели на две, а то и больше. Без медицинского сопровождения подобная авантюра равносильна самоубийству. Через несколько дней у него наступит обезвоживание, затем кома. Не один ныряльщик умер вот так, решив пренебречь правилами безопасности. Погружаться одному — все равно, что броситься в колодец с камнем на шее. Надо позвонить Марианне. Надо позвонить Марианне, чтобы она пришла… и убила его сон.