Но их глаза, похожие на полые иглы…
Давид встряхнулся, прогоняя наваждение. Пока Надя прикидывала вслух, какие трудности сулит им новое дело, Давид опять обратил взор к небу. Что там, в проеме облаков: птица или трещина? Оседлав ветер, он производил осмотр небесного купола. Так капитан корабля с фонарем в руке придирчиво исследует корпус судна, стоящего в доке, чтобы убедиться в отсутствии щелей в обшивке. Давид сидел за столом, чертил план, выверял хронометраж… и летел над землей, ощупывал небосвод, пробовал на вкус воду из фонтанов, проверяя, не просочился ли океан внутрь сна. Такое с ним случалось не раз. Предметы раздваивались, время сжималось или растягивалось. Ткань событий пестрела дырами. Утро сменялось вечером в мгновение ока. Здесь все происходило иначе, чем наверху.
— Это и в самом деле непростая затея, — пробормотала Надя. — Ты знаешь, что все музеи оснащены электронными датчиками, которые включают сигнал тревоги при любом признаке движения? Они непрерывно обшаривают все залы и способны заметить мышь с расстояния тридцати метров.
Давид кивнул. Он узнал цитату: он сошла прямо со страниц детективного романа, который он читал в детстве и сюжет которого, как ему казалось, он напрочь забыл. Он пари готов был держать, что упомянутое им название картины — «Битва при Канштадте» — было взято из той же книги.
— Нужно нанять специалиста, — важно сказала Надя. — Единственный, кто сможет нейтрализовать электронику — это профессор Зениос. Он гипнотизер. После того, как он поработает с датчиками, их объективы будут видеть то, что он им прикажет видеть.
Прежде Давид никогда не слышал ни о каком Зениосе, и это его обрадовало. Разве это лишний раз не доказывает автономность «нижнего» мира? Не он придумал этих персонажей. Он существуют помимо него, живут собственной жизнью и не обязаны ему ничем или почти ничем…
— Идемте к Зениосу, — произнес он.
Ребенком Давид с удовольствием читал главы, в которых подробно рассказывалось о подготовке к ограблению. Ему нравились описания предметов, планов, специальной одежды, выдуманных инструментов, которые пойдут в ход. Но сейчас он не испытывал прежнего азарта и почти не принимал участия в обсуждениях. Он посмотрел на Надю, и внезапно ему захотелось схватить булавку и воткнуть ей в грудь, чтобы увидеть, как выступит ее кровь… Или, вернее, чтобы убедиться, что у нее есть кровь. Яд рационализма Марианны проник в него, и напрасно он тогда затыкал уши: ее проклятые слова не прошли для него даром. Вирус интерпретирования, который угрожал серьезно осложнить операцию… НЕТ! Надя — не символ, и Жорго тоже. Не марионетки, не фигуры, вырезанные из бумаги, которые может унести порыв ветра. ОНИ СУЩЕСТВУЮТ. От Нади пахло сном и немного потом, от Жорго — мазутом и машинным маслом.
Вдруг девушка схватила Давида за запястье. Когда она прочитала цифры на его глубиномере, у нее округлились глаза.
— Ты с ума сошел, — выдохнула она. — Никто и никогда не погружался так глубоко. У нас нет снаряжения для работы на такой глубине. Ты хочешь всех нас убить?
— Чем скорее дело будет сделано, тем скорее мы поднимемся, — проговорил Давид. — Я знаю, что подвергаю наш мир опасности, но если я ничего не добуду, мне больше не позволят нырять, понимаете? Это мой последний шанс. Я должен им доказать, что я такой же одаренный, как Солер Магус. Если я вернусь на поверхность с пустыми руками, они вас отравят, небо покроется гнилью, дома разрушатся, а вы станете всего лишь фарфоровой опухолью в моей голове. Опухолью, которая превратит меня в глухого и немого идиота.
Задыхаясь, он умолк. Надя положила руку ему на плечо. Рука была теплой и влажной. Как настоящая.
Лица антиподов
С Зениосом они встретились на следующий… день? Это был маленький человечек, закутанный в черное пальто и увенчанный слишком большой шляпой, которая сползала ему до бровей. Седая бородка и круглые очки в металлической оправе скрывали черты его лица. Говорил он с сильным русским акцентом и утверждал, что способен загипнотизировать все, у чего есть экран, объектив или электронный датчик. Что он, собственно, тут же продемонстрировал при помощи портативного телевизора, прошептав ему несколько неразборчивых фраз и тем самым «уговорив» его показать первые три сотни колонок телефонного справочника посреди слезливой мелодрамы. «Длительность транса напрямую зависит от качества материала, — объяснил Зениос наставительным тоном, пока по экрану бежали имена и цифры. — Чем сложнее техника, тем короче эффект внушения. Телевидение — легкая добыча; музейные системы слежения куда более строптивы. Я смогу загипнотизировать их, я им внушу, что перед их глазами нет ничего, кроме анфилады пустых залов, но действие гипноза продлится не дольше получаса. Затем электронный мозг выйдет из оцепенения и вернет себе осознание реальности. Если к тому времени вы еще будете в здании, включится сигнал тревоги, и я уже ничем не смогу вам помочь…»
С Зениосом они встретились на следующий день (или через несколько минут). Это был маленький человечек, закутанный в черное пальто и увенчанный… Они встретились… Внутри сна Давид с трудом ориентировался во времени. Из-за внезапных провалов в памяти события для него развивались не линейно. Он выходил из забыться посреди разговора или во время встречи, как лунатик, выпавший из окна и проснувшийся в полете.
— Ты рассеян, — сказала ему Надя. — Иногда мне кажется, что ты становишься прозрачным и исчезаешь. О чем ты думаешь?
— О моем теле, — признался Давид. — Я оставил его там, наверху, без присмотра. Это в первый раз, понимаешь? Никто не знает, что я здесь, и я не могу определить, как давно я ушел. Если с ним что-нибудь случится…
Надя нахмурилась. На самом деле никто не знал, насколько время «внизу» соотносится с временем на поверхности. В мире снов время текло рывками. Иногда один-единственный жест длился бесконечно, как при замедленной съемке, а в другой раз все происходило необыкновенно быстро, движения ускорялись, а диалоги превращались в невразумительное чириканье. Давид задавался вопросом, не подчиняется ли поток времени чисто субъективным критериям? Возможно, мозг сокращает тягостные или скучные моменты и, наоборот, задерживается на приятных, растягивая их до тех пор, пока они не превратятся в сироп, в котором в итоге тонешь. Это была всего лишь теория, но Давид точно знал, что час в «сне» не равен часу реальности, обменный курс был куда сложнее.
— Я волнуюсь, потому что один час здесь — это почти целый день там, — неловко объяснил он Наде. — Наверху полагают иначе, но они ошибаются.
— Ничего удивительного, — заметила девушка. — Здесь ты живешь полной жизнью, тогда как наверху твоя жизнь пуста и никчемна. Нужна уйма реального времени, чтобы оплатить одну минуту сна.
— Это так, — согласился Давид. — Но сейчас мое тело совсем одно. Как только закончится глюкоза, оно начнет умирать.
— Ты слишком о нем беспокоишься, — уже с ноткой раздражения произнесла Надя. — Твое тело — это всего лишь средство передвижения. Твое сознание не наверху, оно здесь.
— Но если мое земное тело умрет, сможем ли мы все жить дальше? Что, если мы нуждаемся в нем, как домашнее растение нуждается в почве, наполняющей его горшок?
— Нет, — сквозь зубы ответила Надя, — это все твои предрассудки. Мы существуем независимо. Если твое тело умрет, ты навсегда останешься здесь, с нами. Не будешь больше вести эту двойную жизнь коммивояжера — то у нас, то у антиподов…
В ее голосе звучал упрек, словно она подозревала Давида в том, что на поверхности он только и делает, что развлекается. Словно это тело, о котором он столько говорит, было лишь предлогом к бегству. Жизнь коммивояжера? Обвинение пробудило в нем эхо смутных воспоминаний, расплывчатых образов, связанных с антиподами… Давид не стал заострять на этом внимания. Метафора с растением не давала ему покоя. Его тело было питательной средой, от которой зависела вселенная снов, и если эта среда обратится в бесплодный прах, они все погибнут. Высыхание плоти, несомненно, вызовет омертвение «нижнего» мира, ведь они связаны, как сиамские близнецы, нерасторжимые, не способные жить один без другого. Что произойдет, если он не поднимется обратно? Если он дезертирует? «Сначала поблекнет небо, — подумал Давид. — Солнце постепенно перестанет греть. Предметы станут прозрачными, как медузы, и если мы попытаемся схватить их, наши руки пройдут насквозь».