— Перестань лелеять свои страхи, — разозлилась Надя. — А то вызовешь к жизни кошмары. Ты этого хочешь? Чтобы все пошло вразнос?
Давид заверил ее, что нет, и подошел к окну, чтобы убедиться, что мир по-прежнему стабилен и не обнаруживает признаков надвигающегося катаклизма. Он снова отметил про себя искажение линий вследствие давления, но и только. Однако это его не успокоило. Давид не любил, когда Надя заводила разговор о его жизни в реальности. Он пытался ей объяснить, насколько скучно его тамошнее существование, но Надя не верила. Она была буквально одержима женщинами, которые окружали его «наверху».
— Эта Марианна, — с ненавистью шипела она. — Уверена, она влюблена в тебя. Она носится с тобой, как с младенцем. Да еще эта Антонина, с которой ты спишь…
— Ну и что с того? — смиренно возражал Давид. — Наверху я незначительный и убогий. Ты бы меня не узнала. И лицо, и тело у меня совсем не те, что здесь. Там я всего лишь маленький человек, очень заурядный. У тебя нет никакой причины ревновать. Там живу не я, а кто-то другой. Совершенно жалкий тип.
— Уверена, что ты преувеличиваешь, — не унималась Надя. — Не может быть, чтобы поверхность так сильно меняла людей. А те ценности, которые ты выносишь отсюда? Ты богат, а золото притягивает женщин.
Чем больше он приводил конкретных деталей своей повседневной жизни, тем более неправдоподобным ей это казалось. Да брось! Ты мне зубы заговариваешь! Жизнь наверху не может быть настолько тусклой и непривлекательной! От этих разговоров Давиду делалось неуютно, и он часто пытался включить «ускоренную перемотку», как при просмотре скучных эпизодов фильма, записанного на магнитную ленту. Но Надя неизменно тормозила процесс и заставляла время течь с удобной для беседы скоростью.
Оставался главный вопрос: сколько дней прошло с момента его ухода? Как давно он лежит без сознания на кровати с иглой капельницы в вене? «Ты только и ищешь предлог, чтобы уйти, — ворчала Надя. — Приходишь сюда, но продолжаешь думать о том, что происходит наверху в твое отсутствие. Если бы ты нас на самом деле любил, тебе было бы наплевать на то, что делается с твоим телом».
Возможно, она была права, но Давид не мог расслабиться и упорно продолжал вычислять курс обмена времени между реальностью и сном. И всегда приходил к одному и тому же результату: реальное время стоило здесь немного; «денежные знаки» реального времени походили на ярко раскрашенные банковские билеты какой-нибудь банановой республики, солидные на вид, но на которые нельзя было купить и коробки спичек.
— Хватит, — прошептала ему Надя вечером, лежа рядом с ним в спальном мешке. — Они не могут прийти за тобой сюда. Наши границы для них непроницаемы; у них нет ни единого способа заставить тебя вернуться!
Давид поцелуем заставил ее замолчать. Ее рот был теплым. Более теплым, чем рот настоящей женщины. Он обнял ее, готовый заняться с ней любовью.
Битва при Канштадте
Давид уже обнял Надю, готовый заняться с ней любовью, но вдруг обнаружил, что они уже не внутри спального мешка, а в салоне автомобиля, припаркованного у эспланады музея. Подобные перемещения во сне были обычным делом, но всякий раз Давид на краткий миг испытывал ощущение, будто он оказался в свободно падающем лифте, и у него переворачивался желудок. Он осторожно ощупал себя, проверяя, в порядке ли его одежда. Надя сидела за рулем; было не похоже, чтобы она хоть как-то заметила сдвиг во времени. Давид бросил взгляд в зеркало заднего вида. Позади сидели Зениос и Жорго. Они молча смотрели прямо перед собой. Их лица казались нечеткими, смазанными, как это часто бывает у второстепенных персонажей. Если не принять мер, их лица полностью сотрутся, превратятся в маски с условными чертами без каких-либо признаков индивидуальности. Давид прищурил глаза, чтобы увеличить резкость. Что и говорить, он никогда не уделял Жорго достаточно внимания, считая его чем-то вроде полезного болвана.
— Ты принял таблетки? — спросила Надя напряженным голосом.
Давид машинально открыл металлический кейс, лежавший у него на коленях, и достал пузырек с пилюлями.
— Не забывай о когерентности, — напомнила Надя. — Сохраняй хладнокровие. Ты знаешь, что представляют собой картины в нашем мире — ничего общего с картинами у вас наверху. Поэтому — спокойствие, холодность, отстраненность.
Давид высыпал на тыльную сторону ладони немного порошка отстранения. Самым сложным было подобрать правильную дозировку.
— А я поставил себе радиоактивные свечи! — объявил Жорго. — Я в отличной форме!
— Какая глубина? — спросила Надя, не обращая на него внимания.
— По-прежнему двадцать тысяч, — пробормотал Давид. — Пока все стабильно.
Он вспомнил, как в прошлый раз его разыгравшаяся фантазия едва не превратила автомобиль в акулу. Сегодня такого не случится. На этот раз все будет хорошо. От порошка ноздри потеряли чувствительность, а между бровей возникло ощущение холодного пятна.
— Профессор, ваш выход, — сказала Надя, открывая дверь.
Они выбрались из машины и гуськом двинулись по белой эспланаде. Ночь была беззвездной, и ни одна фосфоресцирующая рыбка не пересекала глухую черноту. Все казалось предельно реальным, и Давид почувствовал уверенность. Он полностью контролировал ситуацию.
— Не переборщи с реальностью, — прошептала Надя. — Если ты будешь слишком рациональным, Зениос потеряет свои способности. Он из тех, кто может существовать только внутри фантасмагории.
Она, как всегда, была права, и Давид немного ослабил хватку. Перед ними белой мраморной скалой возвышался музей, окруженный величественными статуями. Они поднялись по широким ступеням лестницы, ведущей к главному входу. Каменные львы, поддерживавшие перила, оставались неподвижными, совсем как в реальности. Давид словно бы наблюдал за всем со стороны. Препарат, что растекался по его нервам, притуплял тревогу, которую он должен был бы сейчас испытывать.
— Вот первый электронный датчик, — прошептал Зениос, указывая на что-то вроде линзы, выступающей из стены. — В его поле зрения попадает вход в здание. Любого, кто попытается проникнуть в дверь, он немедленно заметит и поднимет тревогу. Сейчас я его усыплю. Закройте уши, чтобы не слышать моих слов.
Надя достала из кармана коробку с восковыми шариками и раздала их компаньонам. Зениос приблизился к камере, стараясь оставаться вне поля ее обзора. По его шевелящимся губам можно было догадаться, что он начал свой сеанс гипноза. Это длилось довольно долго, а затем глазок начал мигать, заплакал, и его металлическое веко со скрипом опустилось. В тот же миг решетка открылась. Давид вытащил из своих ушей восковые пробки.
— Готово, — выдохнул Зениос. — Он спит, и ему снится, что он по-прежнему следит за входом и что все в порядке. Не забудьте: гипнотический транс продлится не более тридцати минут. Если вы покинете музей до того, как он проснется, он ничего не будет помнить и, следовательно, не сможет указать на вас.
Давид кивнул, толкнул решетку и оказался в большом зале с множеством окон. От его шагов немедленно проснулось эхо. Ярко освещенные, но безлюдные галереи впечатляли своим размахом.
— Не будем терять времени, — сказала Надя, запуская хронометр. — Профессор, вы гипнотизируете оставшиеся три датчика главной галереи и уходите, не дожидаясь нас, как договаривались. Все правильно?
Старик кивнул и без колебаний двинулся к главному выставочному залу первого этажа. Жорго с сумкой для инструментов на длинном ремне приплясывал от нетерпения. Надя положила руку на плечо Давиду и слегка пожала его.