— Помни, — настойчиво проговорила она, — наши картины — это не просто слой краски на холсте. Постарайся не удивляться слишком сильно тому, что ты увидишь. Если ты запаникуешь, мир дестабилизируется, и на нас обрушится кошмар.
С другого конца зала Зениос махнул им рукой, давая знак, что можно идти дальше. Второй глазок спал, опустив металлическое веко. Давид попытался вычислить, где в музее может находиться картина. Она наверняка в самом конце бесконечного коридора с паркетным полом, думал он, в тупике, не имеющем выхода наружу. Но все это было слишком расплывчатым. «Но ведь я сам спланировал этот налет!», — рассердился Давид на себя. Надя, одетая в черную кожаную куртку, шла во главе группы. Она двигалась осторожными шагами; по ее лицу нечего нельзя было прочесть, словно она экономила как жесты, так и мимику.
Подошел Зениос.
— Дело сделано, — объявил он. — Они все спят. Следите за показаниями хронометра. Я буду ждать вас в машине.
Он шел на цыпочках, будто паркет обжигал ему подошвы. Казалось, он торопится как можно скорее выбраться из этой мышеловки. Надя, тут же утратив к нему интерес, вынула из кармана план музея и попыталась сориентироваться.
— Галерея тянется на сто пятьдесят метров, — бесстрастно сказала она. — «Битва при Канштадте» находится в конце. Придется пересечь музей по всей длине.
Они зашагали, стараясь не бежать и замирая каждый раз, когда вдоль эспланады снаружи проезжала машина. Паркет под ногами невыносимо скрипел, и Давид спрашивал себя, не разбудит ли этот шум датчики слежения. «Картина настоящего мастера, — нашептывал ему внутренний голос. — Бесценная картина, единственная в мире. Никогда ты не воровал ничего подобного. В твоей внутренней вселенной «Битва при Канштадте» — то же, что белые звери Солера Магуса. Символ колоссального шедевра, столь же значительного, как грандиозный сон с площади Благодати, который остановил войну. Доставить такое на поверхность означает на следующее утро проснуться знаменитым». Давид провел рукой по лицу, чтобы проверить, не вспотел ли он. Кожа была сухой. Благодаря порошку отстранения вместо страха он испытывал любопытство и приятное нетерпение.
Наконец они достигли конца галереи и остановились перед картиной. Полотно в тяжелой золоченой раме казалось огромным и неподъемным, как фасад здания. Это была батальная сцена в стиле живописи XVIII века, изображавшая немыслимую мешанину из пушек, лошадей, пеших и конных воинов. Дым от выстрелов едким туманом стелился по небу, и под этой пеленой двигались целые батальоны. В пространстве картины бежали, скакали, умирали тысячи крохотных человечков, и каждый из них был прописан с почти маниакальной тщательностью. Ничего не было забыто: ни треуголки, ни пуговицы, ни знаки различия на мундирах. Лицо одного солдата не походило на лицо другого, и каждое имело свое выражение: страха, гнева, воодушевления, трусости, отчаяния, изнеможения. Это было невероятное творение поистине пугающего мастерства. Черные мундиры схватились с красными в битве не на жизнь, а на смерть посреди раскисшего поля, которое снаряды от артиллерийских залпов превратили в лунную поверхность. От сверкания сабель и пик глазам становилось больно. Кавалерия в атаке неслась с холма, так, что из-под копыт лошадей вырывались комья земли; навстречу ей разрезали воздух ядра, сметая животных и круша доспехи всадников, снося головы и отрывая конечности. Зрелище было настолько ошеломляющим, что Давид заморгал.
Впрочем, дыхание перехватило у всех троих. Картина была словно окно, открытое в другой мир, колодец, из которого мощно тянуло воздухом — того и гляди потеряешь равновесие. Казалось, если коснуться рамы, она немедленно начнет осыпаться внутрь живописного пространства. Давид осторожно опустился на колени, молясь, чтобы паркет не скрипнул. Жорго открыл свою сумку, достал из нее большую аптечку и начал выкладывать на пол разные флаконы, ампулы, шприцы. «Сколько здесь людей? — лихорадочно соображал Давид. — Сколько животных? Сотни… Или тысячи?» Он вдруг понял, что чересчур замахнулся. Даже если они будут работать втроем, за двадцать минут им не управиться. Надя уже взяла шприц и вонзила его в один из флаконов. Жорго зажал в руке большой распылитель, наполненный анестезирующей жидкостью, и принялся обрызгивать холст, чтобы лишить чувствительности его верхний слой. Однако туман, укрывший поле боя, задерживал капли препарата.
— Давид, ты уверен, что хочешь продолжить? — спросила Надя, с шприцем на весу подходя к картине. — Еще не поздно уйти, бросить все… Задача для нас слишком сложная, дело может плохо кончиться.
Давид думал в точности то же самое, однако, подавив страх, он в свою очередь наполнил шприц и двинулся к правому нижнему углу картины. Здесь была изображена раненая картечью лошадь; ее всадник падал назад, потрясая бесполезной саблей. Под копытами гибнущего животного клубился дым, в котором угадывались призрачные фигуры. Черные дыры на кирасе мужчины ясно говорили о том, что пули пронзили его грудь и что он умрет прежде, чем достигнет земли. Мимо лошади бежали пехотинцы с опущенными пиками. Глаза у них были закрыты. Более того: глаза были закрыты у всех без исключения персонажей картины. В грандиозной битве, что кипела в долине, столкнулись сомнамбулы, наносившие друг другу смертоносные удары в состоянии глубокого сна. Давид наклонился ближе и поискал генералов. Они, как и ожидалось, находились на холмах, с которых открывался вид на поле боя, и тоже спали — продев ноги в стремена и притворяясь, что глядят вперед. Спали и лошади, как обычно, стоя… Словно всех их в самый разгар схватки поразило некое колдовство, остановив время, погрузив в беспамятство, как обитателей замка Спящей Красавицы. Надя нисколько не была удивлена этим зрелищем. Опершись на богато украшенную раму, она вонзила иглу в бедро лошади и впрыснула в полотно несколько капель седатива.
— Не нажимай слишком резко, — шепотом сказала она. — Главное — не разбудить их. Будь внимателен, из-за тумана анестезия распределяется неравномерно.
— Но они все спят… — запинаясь, проговорил Давид. — Ты видишь? Невероятно! Сражение, в котором у всех дерущихся закрыты глаза. Этого не разглядишь, пока не уткнешься носом в холст. Это что, какая-то аллегория?
— Ты о чем? — нетерпеливо отозвалась Надя. — У них закрыты глаза, потому что сейчас ночь, а ночью надо спать. Вот и все. У нас картины нуждаются в отдыхе так же, как люди. Если бы мы пришли днем, ты увидел бы, что их глаза открыты… и они бы тоже тебя увидели. Перестань болтать и помоги мне с уколами. Если мы не введем им препарат, они все разом проснутся, едва мы начнем двигать картину.
Говоря, Надя не переставала орудовать шприцем. Игла перелетала с одной фигуры на другую, как жало ненасытного насекомого. Она вонзала ее в крупы лошадей, в плечи людей, тратя на каждый укол не более пары секунд. То же самое делал Жорго. Он занимался второй половиной картины и обрабатывал армию противника, анестезируя атакующие эскадроны и лошадей, несущихся во весь опор. Когда шприц пустел, он втыкал его в резиновую пробку пузырька и набирал снова.
— У них очень чуткий сон, — прошептала Надя; ее лоб блестел от пота. — Картина ужасно старая, и это означает, что ей не нужно много сна. Кроме того, аутентичная рама страдает ревматизмом, и боль отдается в подрамнике. То есть картина может проснуться в любой момент, причем в очень плохом настроении. Представляешь, чем это нам грозит?
Давид не представлял. На него вдруг накатил такой страх, что шприц задрожал в его руке. Наконец, повторяя про себя: «Это безумие, это чистое безумие», он решился вонзить иглу в крупную лошадь, взвившуюся на дыбы. Когда острие вошло в волокнистую мягкую ткань, сильно походившую на мышечную, он едва не закричал от ужаса. Ощущение было такое, словно он воткнул иглу в тело настоящей лошади. Настоящей двумерной лошади размером не более десяти сантиметров.
— Скорее! — задыхаясь, крикнула Надя. — Скорее!
Она была права. Не время изумляться: он находился в мире снов, где возможно все. Все!