Давид подался назад. Его лицо лоснилось от пота. Он достал платок и вытер им лоб и ладони. Скрип со стороны бюро заставил его обернуться. Он увидел, что отрезанная рука ювелира выбралась из кейса и, вскарабкавшись на письменный прибор, украшавший стол, выхватила перо и теперь писала большими дрожащими буквами: «Ничего у тебя не получится, дружок. Уноси отсюда ноги, пока полиция не окружила магазин…» Глаз плавал в воздухе, разглядывая бронзу и скульптуры; порой он пикировал вниз и замирал над бухгалтерскими книгами, будто вертолет. Давид с тоской прислонился лбом к холодной дверце сейфа. Он не мог отступить, это была легкая работа, как сказала Надя. Кроме того, и речи не могло быть о том, чтобы вернуться с пустыми руками: за последние несколько недель он уже трижды ничего не выносил на поверхность после погружения. Если полоса неудач затянется, все решат, что он потерял хватку, более того — его заподозрят в профессиональной непригодности. «Я всплываю», — подумал Давид с нарастающей паникой. «Да, да, мы всплываем, — тотчас же написала отрезанная рука. — Пятый этаж: дамское белье и аксессуары из шелка; шестой этаж: все для детей…» Давид судорожно ухватился за циферблат кодового замка. Дверца сейфа шумно вздохнула. «У вас холодные руки, доктор!», — захихикала замочная скважина. «Я слишком легкий, — подумал Давид. — Меня выносит на поверхность. Я не чувствую почвы под ногами. У меня будто пузыри воздуха в карманах». Словно откликаясь на его мысли, тяжелая хрустальная чернильница поднялась над письменным столом и медленно поплыла между книгами и люстрой. Наступление невесомости означало, что окружающий мир утрачивал первоначальную плотность. Предметы становились полыми, рыхлыми, хрупкими, как папье-маше. Вслед за чернильницей в полет отправился толстый фолиант в кожаном переплете. Механизмы внутри сейфа умолкли. Давид дотронулся до дверцы. Металл обшивки тоже изменил свою текстуру и теперь казался на ощупь чем-то средним между терракотой и штукатуркой. «Сейчас или никогда, — приказал себе Давид. — Чего ты еще ждешь?» Сжав кулак, он откинулся назад и изо всех сил ударил по сейфу, будто пытаясь в неравном бою повергнуть наземь великана. С треском расколовшейся скорлупы его кулак прошиб бронированную дверцу. Потеряв равновесие, Давид повалился на сейф, а его рука по плечо погрузились внутрь куба. Пальцами он вслепую пробежал по полкам, задел какие-то мешочки и по скрипу догадался, что они доверху наполнены драгоценными камнями. Каждый раз при ограблении ему попадались мешки. Психолог говорил, что это плохой признак. Гораздо лучше, когда предметы имеют четкую форму, пусть и искаженную. К тому же, мешки не сулили богатой добычи. Однако Давид вытащил их из сейфа.
Его сердце бешено колотилось. Ныли вены на левой руке, на запястье пульсировал болезненный волдырь. Чтобы отдышаться, Давид облокотился на бюро. Он должен сохранять хладнокровие даже перед лицом кошмара, иначе его вышвырнет на поверхность без всяких декомпрессионных остановок. Давид выровнял дыхание. Если он поддастся наваждению, его сознание, спасаясь от невыносимых образов, поспешит вернуть его в реальность и спровоцирует жесткое пробуждение. Не позаботься он вовремя о мерах защиты, он бы уже взмыл вверх; поверхность буквально всосала бы его. В стремительном подъеме, теряя одежду и обувь, он проломил бы потолок, пронзил бы здание во всю его высоту, словно острие стрелы — комок земли. Однажды или дважды ему уже доводилось пережить подобное, и это было ужасное воспоминание. Чувство, будто ты внезапно превратился в человека-пушечное ядро и несешься головой вперед навстречу стенам, перекрытиям, потолкам, стропилам, крыше… Всякий раз он не сомневался, что при следующем столкновении его череп треснет, и, хотя этого не произошло, пролет сквозь зыбкое здание сам по себе стал отвратительным опытом. Когда сон резко прерывался, структура вещей ослабевала, самая твердая материя принимала консистенцию эктоплазмы, напоминая белок полусваренного яйца или желеобразное тело медузы. Ему пришлось бы прокладывать путь сквозь сердцевину клоаки, вытянув руки вдоль тела для улучшения аэродинамики и накрепко закрыв рот, чтобы не глотнуть случайно студенистой субстанции распадающегося сна…
Кошмару не было дела до того, насколько высоки ставки, он бесцеремонно вышвыривал неудачника на поверхность, оставляя его с пустыми руками. Всякий раз подъем происходил так быстро, что лишал ныряльщика возможности захватить добычу. Давление воды неизбежно вырывало из рук и мешки с драгоценными камнями, и связки банкнот, и украшения. Одежда трещала по швам, а суставы выламывало так, что казалось, будто тело тянут в разные стороны несколько лошадей. Да вдобавок трение воды, сперва приятное, словно шелковистое прикосновение, затем, по мере возрастания скорости, все более мучительное. Из такого сна выныриваешь с горящей кожей, по которой словно провели наждачной бумагой, с пульсирующими нарывами на теле в тех местах, где трение было особенно сильным.
Давид приказал себе дышать медленно. Прижав к груди мешок с бриллиантами, он ощупью извлек из тюбика новую таблетку для когерентности, сунул ее под язык и поспешно принялся рассасывать ее. Три таблетки; он достиг максимальной дозы. Передозировка могла привести к тому, что на жаргоне ныряльщиков называлось «эффектом свинцовых ног» — ощущению крайней тяжести, которое замедляло жесты и вынуждало производить бесконечные расчеты, прежде чем отважиться на малейшее движение. Пару раз, в самом начале, Давид совершил эту ошибку и был буквально парализован манией вычислений. Когда он сидел в кресле, его вдруг накрыло мощное желание незамедлительно определить сопротивление сиденья весу его тела; затем ему потребовалось составить уравнение поступательного движения, которое описывало бы его перемещение от кресла до двери. После чего он как одержимый начал высчитывать давление, производимое его пальцами на квадратный сантиметр фарфоровой дверной ручки. Наконец, он взялся измерять периметр и объем комнаты, пытаясь определить сопротивление материалов, из которых состоят стены, и опомнился, когда приступил к новой серии вычислений, призванных установить с предельной точностью количество лет — или веков? — необходимых, чтобы дождь разъел перегородки до толщины папиросной бумаги… «Свинцовые ноги» — это было страшно. Что-то вроде умственного головокружения, которое толкало в колодец уравнений и математических формул. Три таблетки представляли собой максимум — для того, кто не хотел, чтобы его мозг превратился в обезумевший калькулятор.
Сердце уже билось почти ровно. Сейф больше не пел. Только отрезанная рука на письменном приборе все не успокаивалась. Внезапно она кинулась на Давида, явно намереваясь расцарапать ему лицо или вцепиться в глаза. Давид отмахнулся от нее локтем и бегом бросился из комнаты. И только добежав до тамбура он вспомнил, что для того, чтобы открыть бронированную дверь, тоже необходимы ампутированные органы. Давид поискал глазами металлическую панель, за которой прятались оптические датчики. Чтобы выйти наружу, он должен в точности повторить ту же процедуру, что при входе. А для этого ему не обойтись без того, что Надя отняла у обездвиженного ювелира. Перед его мысленным взором возникла картина: мужчина, откинувшийся в парикмахерском кресле, обитом кожей (прихоть богатого человека), со странно короткой рукой, замотанной полотенцем, и марлевым тампоном, воткнутым, как пробка, в пустую глазницу… «Он ничего не почувствовал, — сказала Надя. — Я оставила ему инструкцию, что делать при пробуждении, и упаковку анальгетика». Но где же сейчас его рука? И глаз?
Давид вернулся назад. Отрезанная рука как разъяренный зверь царапала письменный прибор, поднимая облако розовой пыли. Глаз плавал где-то высоко между подвесками люстры. «Идите сюда!» — растерянно позвал Давид, делая шаг вперед. Рука опрометью соскочила с письменного стола и скрылась под комодом. Давид взобрался на стул и попробовал поймать глаз, но под самым потолком тот находился вне досягаемости. Давид попытался было еще раз, но ножки стула вдруг подогнулись, а сиденье проломилось под его весом. Падая, он ударился затылком об угол письменного стола, но боли не почувствовал: вся мебель стала мягкой, как пластилин. Распад ускорялся. Давид посмотрел на глубиномер. Светящийся экран показывал глубину 500 метров. Ему необходимо было любой ценой выбраться из ювелирного салона. Таковы правила: если он проснется до того, как сбежит отсюда, добыча ускользнет от него, и он окажется на поверхности с пустыми руками. Витрина за его спиной содрогнулась от яростных ударов. Давид нервно обернулся. Надя барабанила кулаками в бронированное стекло, пытаясь привлечь его внимание.