Он по три раза на дню обходил свой мир; задрав голову, он высматривал трещины на небосклоне. Случайные прохожие не здоровались с ним. Более того, они сдавали в сторону при его приближении, будто боялись коснуться его. «Это тот самый тип из реальности? — услышал Давид однажды за спиной. — Какой у него странный цвет кожи, правда?»
Он шагал, неся свое слишком тяжелое, слишком массивное тело. Старый ржавый доспех с негнущимися сочленениями. На что он надеялся? Что от усталости его сморит сон, и он на время забудет о неприятностях? Но как это глупо — погрузиться в мир снов, чтобы поспать.
В газетах его обвиняли в том, что установленные им конструкции для поддержания небесного свода уродуют пространство, и выражали удивление, как бывший грабитель имеет наглость диктовать свою волю честным гражданам. Некоторые бульварные листки даже пустили слух, что Давида изгнали из реальности за сомнительные дела. Его изображали как афериста, работающего на людей с поверхности. «Неужели мы позволим проходимцу взять над нами верх?» — кричали заголовки.
Давид уходил и возвращался в дурном настроении. Даже присутствие Нади не приносило ему радости. С какого-то момента он стал задавиться вопросом: на самом ли деле она так таинственна? Может, она просто поверхностна? Не скрывается ли за ее непроницаемостью глубокая, безнадежная пустота? До сих пор он контактировал с ней только во время налетов. Ее молчание, ее замкнутость он принимал за особый загадочный шарм. Теперь, когда он жил рядом с ней, эта непрозрачность раздражала его. Тайна становилась подозрительной. Что, если на самом деле Надя была всего лишь персонажем бульварного романа? Одной из героинь, нарисованных крупными мазками? Китайским силуэтом из тонкого картона… Давид боялся, что ему с ней будет скучно. Боялся изо дня в день слышать от нее одни и те же слова, видеть те же жесты, ту же мимику. Конечно, он сам ее создал, но только для снов, которые начинаются и заканчиваются, а не длятся бесконечно. Надя не могла существовать вне конкретных действий. Давид думал о том, что следовало обрисовать ее более выпукло, наделить воспоминаниями, прошлыми любовями… Но о каком очаровании открытия тогда могла бы идти речь, если бы он знал о ней все еще раньше нее? Эта дилемма сводила его с ума. Порой, когда он сжимал ее в объятиях, у него возникало ощущение, что в руках у него бумажная картинка, фигурка, вырезанная из журнала. Женщина столь плоская, что она могла бы проскользнуть в щель почтового ящика. Может ли он ее в этом упрекать? Она была не более чем его созданием, наскоро нарисованным эскизом — профиль, волосы, немного молчаливости, немного резкости. Втайне он придумывал для нее детство, подростковые годы, ранний неудачный брак с каким-нибудь скотом. Например, с опустившимся боксером… Но какой смысл вкладывать эту информацию в мозг Нади, если ее манера поведения все равно останется прежней?
Впрочем, он даже не был уверен, что еще способен проделать подобный трюк. С той поры, как он обосновался внутри сна, его возможности уменьшились. Он растворился в толпе. Стал обычным человеком.
«Ну давай опять попробуем кого-нибудь ограбить, — ныла Надя, когда они оказывались внутри спального мешка. — Теперь, когда ты больше не можешь создавать кошмары, мы можем взяться за что-то серьезное, как считаешь?»
Она цеплялась за свою роль, и становилось ясно, что вся ее суть заключалась в этой единственной функции.
Весна в бездне
Одним прекрасным утром из земли неожиданно показались цветы. Пустырь покрылся прямой жесткой травой. Даже в городе из трещин в асфальте пробились зеленые побеги, клейкие от переполняющих их соков. Растительность брала приступом дома и статуи. Лианы покрыли фасад Музея современного искусства, занавесив окна зеленым водопадом. В городе воцарилась атмосфера джунглей и растительного буйства. Стебли цеплялись за крыши, с неба и с облаков свешивались лохматые дуги и арки.
— Это ты сделал? — зевая, спросила Надя. — Ты все здесь так разукрасил?
Давид отрицательно покачал головой. Он давно утратил способность совершать подобные чудеса и сам не знал, что послужило причиной этого преображения.
Они вышли из гаража, забыв про одежду, и нагишом двинулись по обновленному лугу. Трава была жирной, сочной, пышущей почти наглым здоровьем.
Прекрасные огромные цветы покачивали венчиками. От них исходил сильный аромат, а по их стеблям струился липкий сок. От красок становилось больно глазам.
— Как красиво! — воскликнула Надя. — Жорго тоже должен это все увидеть!
Она бросилась в гараж, выволокла оттуда мертвеца и усадила его на стул перед входом.
— Наверное, это из-за морских звезд, — предположила она. — Разлагаясь, они удобрили землю…
— Нет, — возразил Давид. — Морская вода оставила чересчур много соли. Почва должна бы быть стерильной. Здесь что-то другое…
Они шли по городу, не дав себе труда одеться. Никто не удивлялся их наготе; всех слишком занимала тайна этого сада, возникшего за одну ночь из ничего. Везде царило оживление. Эти цветы… Эти краски… Эта трава, такая буйная.
— Это весна! — закричал кто-то. — Весна глубины!
Крик превратился в хор, и вскоре все принялись превозносить Давида, считая, что именно он стоит за этими переменами. Давид скромно улыбался, не осмеливаясь заявить о своей непричастности. Казалось, ему впервые были рады.
— Бесподобно, — говорили женщины.
— Свежо, — подтверждали мужчины.
Дети бегали здесь и там, карабкались по стеблям, заключали пари, у кого получится добраться по гигантскому плющу до облака. Родители едва успевали перехватить их до того, как они поднимутся выше крыш.
— Хорошо пахнет, — вдохнула Надя, беря Давида под руку. — Так остро, так бодряще…
Только дойдя до эспланады музея, Давид понял, откуда берет начало этот сад.
— Это мое тело, — выговорил он, сжав Надю за плечи. — Тело, которое я оставил там, наверху… Оно умерло.
— Что?! — воскликнула Надя. Улыбка не сразу сошла с ее лица.
— Как раз сейчас оно разлагается, — прошептал Давид. — Это оно питает растения. Мы произрастаем на его перегное. Я… Я умер.
— А мы? Я хочу сказать: мы, здесь?
— Мы будем жить как паразиты… Будем кормиться моим трупом, как цветок питается падалью. Когда в гробу не останется ничего, кроме груды сухих костей, мы начнем хиреть. Вот как все будет. Мне следовало этого ожидать.
Надя заплакала.
— И как долго это продлится? — спросила она.
Давид пожал плечами. Ему никогда не удавалось понять, как соотносится реальное время и время внутри сна. Сколько недель может продлиться глубинная весна? Сколько времени нужно для того, чтобы тело в закопанном в землю ящике полностью истлело?
Надя прижалась к нему. Ее била дрожь. Страх придал ее резинистой коже почти человеческую бархатистость. Давид с удовольствием провел по ней пальцами. Вокруг них весна окутывала город пестрым благоухающим коконом.
— Ты уверен, что умер? — спросила девушка. — Другого объяснения быть не может?
Давид отрицательно покачал головой. Он знал, что он прав. Где-то там, наверху, на поверхности, машина из его костей, мускулов, внутренностей окончательно сломалась. Разлагаясь, органика превратилась в удобрение для воображаемого мира. Вселенная, заключенная в мертвом мозгу ныряльщика, принялась черпать из этого распада питательные соки, как роза, расцветающая на тушке мертвого крота.
— Так даже лучше, — прошептал Давид в висок Нади. — По крайней мере, у нас будет прекрасное лето.
— А потом? — всхлипнула девушка. — Что потом?
Давид пожал плечами. Потом… Что такое «потом»? Ему не хотелось об этом думать. У тех, кто живет одним мгновением, нет времени скучать.