Теперь машина мчалась вдоль пустырей, полных странных темных нагромождений, которые отчетливо выделялись на горизонте, словно фанерные декорации. Надя затормозила. Здесь путь заканчивался.
— Отсюда Жорго заберет меня, — тихо сказала она. — Копы не смогут выйти на нас, даже если найдут машину. Я угнала ее сегодня утром.
Давид открыл дверцу и вышел. Земля показалась ему чересчур мягкой, какой-то желеобразной. Надя прильнула к его груди и прижалась губами к его губам. Как всегда, губы у нее были обжигающие, словно горящие от постоянной лихорадки, хронического воспаления, и это слегка пугало. Давид хотел обнять ее, но его мышцы размякли и как будто сдулись. В одно мгновение одежда обвисла на нем, и он подумал, что похож, должно быть, на ребенка, обрядившегося в отцовский костюм. Давид попробовал наклониться, но обнаружил, что его грудные мышцы полностью исчезли. Поверхность приближалась, и этот процесс был необратим. Он знал, что если сунет руку в карман в поисках револьвера (здоровенный «Касс-Вранглер» тридцать восьмого калибра из голубоватой стали, с прицельной планкой, начальная скорость пули достигает…), то извлечет какой-нибудь несуразный или попросту смешной предмет, например, пистолет, стреляющий водой или дротиками на присосках, какими играют мальчишки. Или вовсе — полуочищенный банан. Или горсть песка. Или крошечного зверька, ослабевшего и едва живого. Что-то вроде котенка без шерсти, слепого и глухого. Слепого и глухого.
— Я всплываю, — задыхаясь, проговорил он и схватил Надю за плечи. — Держи меня!
Но его пальцы погрузились в тело девушки, не встретив какого-либо сопротивления. Он сжимал в руках лишь фантом.
— Не забудь! — фигурка Нади становилась все меньше, но она продолжала кричать. — Несчастные случаи, болезни… Возвращайся скорее!
Давид хотел ей ответить, но поверхность уже втягивала его. Прежде чем закрыть глаза, он увидел мотоцикл Жорго, несущийся через пустыри. Наступало пробуждение, но это его ничуть не радовало.
Поверхность. Нулевой уровень. Кажущееся спокойствие
Одеяло укрывало его с головой. Задыхаясь, он конвульсивным движением попытался сбросить его. Давид терпеть не мог, вернувшись в реальность, обнаружить себя в пеленах; он чувствовал себя, как похороненный заживо, который рывком просыпается и тут же ударяется лбом о прочно прибитую крышку гроба.
Давид открыл рот и хотел закричать, но исторг лишь едва слышный хрип. От напряжения свело мышцы шеи. Он барахтался на кровати, производя руками и ногами движения, напоминающие плавание брассом, и походил сейчас на утопающего, который отчаянно пытается удержаться на поверхности воды. «Плыви! — приказывал ему внутренний голос. — Плыви, или утонешь!» Весь в поту, он греб среди подушек и одеял, и ему казалось, что вот-вот его настигнет судорога. Нет, он не хотел утонуть, не хотел камнем пойти на дно матраса, чьи ватные глубины внушали ему ужас.
Его веки не желали размыкаться, будто их пришили к щекам кетгутом ресниц. Давиду пришлось разлепить их пальцами. Но зрение оставалось нечетким, и очертания комнаты тонули в мерцающем тумане. Однообразно-синие стены, мебель и простыни того же оттенка вызывали ощущение погруженности под воду, и на долю секунды Давид подумал, что он все еще там, внизу… Он лежал на спине поперек кровати, свесив ноги с края и инстинктивно продолжая совершать ими слабые плывущие движения. Голубые простыни пахли потом… и еще чем-то. Какой-то не поддающийся определению запах. Электричество. Это казалось глупым, но другого сравнения ему в голову не приходило. Запах электричества. Нечто, вызывающее в памяти медь, озон, грозовые разряды. Явный признак того, что ему удалось вынести добычу наверх. На этот раз он не выпустил из рук свое сокровище.
Давид хотел встать, но смог только перевернуться на бок. Голова кружилась. Оно было здесь, в изножье кровати, слегка подрагивало под скомканными простынями, но угадать его точную форму было невозможно. Давид протянул руку, но оно находилось слишком далеко. Давид вздохнул. Ему редко удавалось их увидеть. Хотя именно он давал им жизнь, они всегда стремились спрятаться под простынями и одеялами, будто пугливые зверьки. Что их так пугало? Свет? Но ведь он предусмотрительно выкрасил комнату от пола до потолка в насыщенно-синий цвет. Даже прикроватная тумбочка, даже шкаф и ковер были синими. Когда солнечные лучи просвечивали сквозь шторы, комната превращалась в морской грот… Такая расслабляющая, успокаивающая атмосфера. Они должны были чувствовать себя здесь как дома…
— Вы проснулись? — сухо спросила Марианна, открывая дверь. — Пора; в холодильнике почти пусто.
Как обычно, ее черные волосы были собраны в строгий учительский пучок, а на прямом носу восседали большие очки в роговой оправе. Это была еще молодая женщина, и если бы не вечно поджатые губы, словно из опасения ненароком проглотить что-то, она могла бы показаться симпатичной. Марианна приблизилась к кровати, держа в руке толстую книгу — наверное, какой-то роман. Давид заметил, что она заложила книгу пальцем, чтобы не потерять страницу, на которой остановилась. Нет, это был не роман, скорее — техническое исследование или медицинский отчет. Вряд ли Марианна читала романы. Она склонилась над Давидом и приложила указательный палец к его яремной вене, чтобы измерить пульс. Давид отвел ее руку.
— На что оно похоже? — тихо спросил он, указывая на существо, которое трепыхалось под одеялом. — Скажите…
Марианна пожала плечами и подхватила с пола металлический ящик с замысловатым замком на крышке. Больше всего он напоминал бронированный кофр для перевозки денег.
— Ну как хоть оно выглядит? — умоляюще прошептал Давид, пытаясь приподняться на локте.
— Ради бога, — раздраженно произнесла Марианна, — прекратите изображать из себя молодую мать. Вторая фаза операции ни в коей мере вас не касается. Вы отлично знаете, что медиуму не рекомендуется поддерживать эмоциональную связь со своей продукцией. Закройте глаза и позвольте мне выполнить мою работу.
Она ловко приподняла простыню, схватила существо и сунула его в железный ящик. Со звуком взводимого пистолета защелкнулись замки. Когда Марианна снова опустила простыню, Давид заметил у нее на руках резиновые хирургические перчатки. Он напряг слух, чтобы уловить крик, плач, малейший всхлип, исходящий из ящика, но ничего не услышал. Утверждали, что эти существа немые, что они не могут ни говорить, ни петь, но как знать наверняка?
Марианна села возле кровати и приступила к осмотру Давида.
— У вас было кровотечение, — холодно сказала она, вытирая ему губы и грудь. — У меня создается впечатление, что материализация с каждым разом дается вам все труднее. А ведь доставленный объект не отличается большими размерами.
— А он красивый? — быстро спросил Давид, отталкивая ее руку.
— Я не уполномочена оценивать эстетическую составляющую иллюзорных объектов, — Марианна была непреклонна. — На меня возложена только медицинская часть работы. Расслабьтесь и позвольте мне закончить осмотр. Вы испытывали боль в момент пробуждения?
— Нет, — солгал Давид, — всплытие прошло как обычно.
Марианна раздраженно поджала губы: она терпеть не могла жаргона ныряльщиков. Такие термины, как «всплытие», «декомпрессия», «глубоководье» приводили ее в бешенство. Мелким острым почерком она принялась записывать показатели Давида: давление, пульс, быстрота рефлексов. Заголовок медицинской карточки гласил:
«Давид Сарелла. Медиум-материализатор эктоплазменных объектов длительного существования. Дата начала деятельности…»
Сколько дней провела она в этой квартире, ожидая, когда он выйдет из забытья, или, выражаясь иначе, выплывет? Каждый раз, когда Давид собирался погрузиться, она являлась сюда со своими вещами, одетая в строгий плащ, чтобы расположиться непосредственно на месте проведения операции. О, этот ее маленький черный чемодан — как Давид его ненавидел! Чемоданчик проповедника или монахини в миру. Давид знал, что в этом чемодане непременно есть пара простыней: Марианна не доверяла чистоте чужого постельного белья. Она привозила с собой старомодные дорожные часы, вероятно, перешедшие ей по наследству от какой-нибудь тетушки из провинции, свой туалетный несессер, свои тапочки в вышитом чехле. Она садилась исключительно на край стула, ела, пользуясь личными столовыми приборами, и пила из серебряного бокала, помеченного ее инициалами. Труднее всего Давиду было представить, как она спит в комнате для гостей. Наверное, прежде чем улечься, она целый час кружит около постели, высматривая, нет ли микробов в складках наволочки. Пока он, профессиональный сновидец, погружен в беспамятство, она может беспрепятственно ходить по квартире, открывать ящики, перебирать старые письма, разглядывать фотографии. Наверное, прежде чем начать свой тайный обыск, она аккуратно натягивает на руки резиновые хирургические перчатки, чтобы не подцепить какой-нибудь вирус, дремлющий в уголке этажерки.