Как обычно, Давид уныло начал рассказывать об обстоятельствах своего сна, а Марианна записывала его слова в стандартный бланк раппорта. Давид говорил, а его мысли витали далеко отсюда. За неплотно застегнутым халатом медсестры угадывался толстый бесформенный свитер и серая потертая юбка. Он едва успел произнести десяток слов, как Марианна прервала его, раздраженно щелкнув языком.
— Я ведь вас уже просила не прибегать к жаргону в моем присутствии, — отчеканила она, ткнув кончиком карандаша в блокнот, словно желая причинить ему боль. — Таблетки для когерентности, порошок реальности — всего этого не существует, они лишь порождение вашего бессознательного, символические сигналы тревоги. Вы отлично знаете, что не принимали никаких таблеток. Постарайтесь раз и навсегда запомнить, что то, что происходит, как вы выражаетесь, «внизу» — не более чем иллюзия. Нет никакого «внизу». Не облекайте в плоть свои фантазии, иначе для вас это закончится шизофренией. Полиция, которая вас преследовала — это только проявление вашего чувства вины. А эта… Надя — наоборот, символ ваших негативных импульсов, она подает вам плохой пример, толкает на дурные поступки. Она негласный лидер вашей воображаемой банды, но вам это нравится, потому что подчинение освобождает вас от необходимости следовать общепринятым моральным нормам. В какой-то мере она обеляет вас в ваших собственных глазах, делает из вас просто исполнителя, снимает с вас ответственность.
— Но Надя… — хотел было возразить Давид.
— Довольно! — отрезала Марианна, снова вонзая острие карандаша в блокнот. — Если вы не прекратите, то в конце концов начнете путать сон и явь, что иногда случается со старыми медиумами. Между собой вы называете это «кессонная болезнь»; видите, мне знаком ваш жаргон. Будьте осторожны, Давид, повторяю вам: нет никакого «внизу». Ограбление магазина — не более чем ритуал, помогающий вам выполнить вашу работу, своего рода магическая формула, которая дает вам возможность сосредоточиться. Другие сновидцы видят себя участниками сафари, во время которого они должны сразить мифическое животное… Третьи взбираются на неприступную гору, чтобы найти на ее вершине неизвестный минерал. Можно продолжать до бесконечности, примеров масса. Есть те, кто отправляется на ракете в космос и высаживается на неизведанной планете… В основе всех этих схем лежат образы из детства. Их не стоит рассматривать всерьез.
Давид закрыл глаза. Постоянные нравоучения Марианны ему уже порядком надоели. Он выслушивал их после каждого всплытия, и каждый раз Марианна произносила их ворчливым тоном учительницы, уставшей обращаться к туповатому воспитаннику. Но эти однообразные нотации не могли ослабить его веру в реальность подводного мира. Если Марианна никогда не погружалась, как она может быть столь категоричной? Давид до сих пор чувствовал на губах поцелуй Нади, помнил каждую веснушку на ее щеках. Разве мог бы он выдумать такое? Или плохо зашитую прореху на Надиной куртке возле левого плеча… И мотоцикл Жорго, всегда один и тот же, с пробкой на бензобаке, снятой со старого «роллс-ройса»… Сон, обычный сон не бывает настолько детальным. В обычном сне Надя была бы то блондинкой, то брюнеткой. У нее менялись бы имя и лицо по ходу событий, она была бы одновременно несколькими женщинами. Она… Марианна может сколько угодно тыкать карандашом в свой блокнот, ей никогда не постичь этого текстурного различия, этой… ткани сна, благодаря которой образы, которые видит медиум, не имеют ничего общего со сновидениями простых смертных. Сны Марианны, как и большинства людей, примитивны; Давид же уходил намного дальше, проскальзывал под колючей проволокой границы тайны и оказывался в стране, доступной только горстке избранных.
— Вы не слушаете меня, — констатировала психологиня. — Давид, вы тратите мое время. Я нахожусь здесь уже пять дней, ожидая, пока вы выйдите из транса. Если вы думаете, что для меня это очень приятно…
— Подготовка к налету оказалась долгой, — начал оправдываться Давид. — Наде пришлось изучить распорядок дня ювелира, чтобы…
— Бог мой! Да вы нарочно, что ли? Вы провоцируете меня? Хотите привести меня в бешенство? Не было ни налета, ни ювелира! Все это лишь ветер, дым, игра воображения!
Давид не стал спорить. Настаивать было опасно: психологи были просто одержимы шизофренией. Из их уст так и сыпались формулировки типа «потеря чувства реальности», «навязчивые галлюцинации». Не стоило вызывать их подозрений, если он не хотел оказаться в клинике — под капельницей и с черепом, облепленным электродами.
— Я пошутил, — покладисто сказал Давид.
Марианна бросила на него недоверчивый взгляд. На отвороте ее медицинского халата виднелось пятно от томатного соуса. Чем она занималась здесь пять дней, пока он, Давид, пребывал в глубоком трансе? Он попытался представить, как она ходит осторожными мышиными шагами по коридорам неуютной квартиры, которую он унаследовал после смерти родителей. Дом был старым и таким сырым, что деревянные рамы окон разбухли, и окна теперь не открывались. Выхлопные газы с улицы мало-помалу покрыли стекла серым налетом, сквозь который свет едва проникал. Здесь царил смешанный запах затхлости, пыли и пригоревшего масла, к которому Давид давно привык. Постоянный полумрак не мешал работе. Все в квартире было выкрашено в синий цвет: полки высоченного книжного шкафа, антикварное пианино, буфеты в старинном стиле и даже дощечки паркета там, где их не прикрывал ковер. Это была квартира-аквариум со странными комнатами неправильной формы, к которым нелегко было подобрать мебель. Слишком высокие потолки придавали им вид коридоров, кое-как переделанных под жилые помещения. Но это была его территория, и он ее любил. Целых пять дней Марианна расхаживала по квартире, поджав губы, находя декор безвкусным, а подборку книг — инфантильной. Сплошные шпионские романы в мягких обложках, с маниакальной заботой обернутые в папиросную бумагу, будто это нечто ценное!
Да, библиотека Давида не могла не вызывать презрения у Марианны. Полки его книжного шкафа прогибались под тяжестью: он хранил все книги и журналы, которые прочел с тех пор, как научился читать. Тома были расставлены в хронологическом порядке, но не по дате издания, а в соответствии с тем, когда Давид прочел ту или иную книгу. К каждому ряду крепилась маленькая этикетка, указывавшая, какой возрастной диапазон охватывали эти пятьдесят сантиметров книжной полки: «с 8 до 10 лет», «с 10 до 12 лет»… На цифре «двенадцать» стали появляться детективные серии в кричащих обложках, на которых были изображены женщины с обнаженными плечами и чувственными губами, с дымящейся сигаретой в одной руке и револьвером — в другой. Затем замшелых сыщиков мрачного американского романтизма сменили секретные агенты. Эти первые авантюристы технологической эры уже не были настолько самонадеянны, чтобы перед лицом опасности полагаться исключительно на силу собственных кулаков. Люди-гаджеты, вооруженные всеми техническими новинками, они свободно перемещались по миру; их карманы, обувь, шляпа, галстук были нашпигованы ручками-торпедами, ручками-паяльниками, ручками-радиопередатчиками… Они прятали яд в дупле зуба, бомбу в выемке каблука, базуку в протезе. Все их вещи были имитацией. Радиоприемник в ботинке напрямую соединял их с президентом Соединенных Штатов, очки-рентген позволяли видеть сквозь стены… Давид обожал этот выдуманный мир, о котором так здорово было помечтать после школы. Стоило ему коснуться маленьких истрепанных книжек со страницами из второсортной бумаги, невыносимо желтыми в свете солнечных лучей, как он вновь видел себя двенадцатилетним подростком, скрючившимся на ковре в гостиной за спинкой кресла, которая отгораживала его от реальности. Влажными от волнения руками он сжимает книгу о приключениях агента Би-Зет 99 по прозвищу «Ликвидатор», который в эту самую секунду улетает в Гонконг в компании красавицы-азиатки, «слишком красивой, чтобы быть честной». Прошли годы, но кресло все еще стояло на том же месте. Участок ковра рядом с ним по-прежнему был покрыт крошками от печенья и пятнами от пролитого лимонада. Давид старательно избегал этого угла комнаты и даже дал себе зарок никогда не заглядывать за спинку кресла. Что-то удерживало его, какое-то смутное необъяснимое смущение… или страх. Страх столкнуться нос к носу с самим собой, обнаружить давешнего мальчишку, собственного непостаревшего двойника, безбилетника на пароходе его жизни, который так и продолжает читать — запоем и без отдыха.