Марианна могла думать все, что ей угодно, глядя на эти залежи дешевого чтива, но разве ей дано было постичь магию обложек, намалеванных горе-художниками, не признающими других цветов, кроме самых ядовитых, и не жалеющих красок для изображения женских форм?
Можно было не сомневаться, что в конце концов она убедила себя в том, что шпионит исключительно во благо своего пациента. Чтобы собрать о нем «рабочий материал». Давид представил себе, как она, затаив дыхание и потея от возбуждения под своим халатиком, открывает ящики, засовывает пальцы с обкусанными ногтями в связки писем, вытаскивает фотоальбомы. Сбор информации… Просто рутинный обыск, ничего личного.
Добралась ли она уже до шпионских карт, которые Давид мастерил в двенадцать лет, вырезая куски картона из обувных коробок? Или до написанного красными чернилами кодекса посвящения в тайное общество, созданное им в шестом классе? «Клуб алых палачей»… Три участника, их закодированные имена и пароли; тайнопись, которую ни один учитель не смог бы расшифровать. Да, Марианна должна была извлечь на свет божий все эти древние трогательные реликвии, эти официальные бумаги о предоставлении полномочий, выданные условным президентом Республики, полные орфографических ошибок. Вряд ли они ее взволновали; вероятнее всего, ее тонкие губы лишь слегка скривились от презрения к такому ребячеству. И она подумала: как же глупы двенадцатилетние мальчишки по сравнению с девочками…
А кладбище старых игрушек в винном баре, который Давид запер на замок? Но замок был из простых, а у Марианны наверняка имелись любые отмычки. Он бы не удивился, узнав, что в стандартный в набор врача, выдаваемый в госпитале, наряду со стетоскопом и запасом успокоительных входили и инструменты для взлома.
Каждый раз, пробуждаясь, Давид чувствовал, что еще сильнее ненавидит эту молодую женщину, ненавидит ее принципы и ее пучок волос на затылке. Он был уверен, что она моет только лицо и руки. От нее пахло потом. Едким острым потом, застоявшимся в духоте под ее свитером. Где она живет, когда не скитается по квартирам своих пациентов? Наверняка нигде. У нее нет собственного дома; вечная кочевница, она переходит от одного пристанища к другому, проводя неделю здесь, три дня там. Единственная ее собственность — этот обшарпанный, но заботливо начищенный чемодан. Давид представлял себе, как она спит в своем чемодане, надвинув крышку на голову и посасывая большой палец, как маленькая девочка. Они с Марианной были не так уж непохожи… и за это он тоже ее ненавидел.
Он не хотел, чтобы она совала свой нос в кладбище старых игрушек, копалась в старых коллекционных наборах, купленных на распродаже, прикасалась к потускневшим шерифским звездам со стертой позолотой, трогала индейские ножи, чьи пружинные лезвия давно заржавели и издавали пронзительный скрежет при попытке убрать их в рукоятку.
— Вы опять харкали кровью, — заметила Марианна, исследуя его ротовую полость при помощи лампы. — Нужно сделать фиброскопию.
— У медиумов такое часто бывает, — напомнил Давид. — Вы и сами знаете. Это говорит о высоком качестве эктоплазмы, только и всего.
Марианна пожала плечами и что-то черкнула в своем блокноте.
— Я полагаю, что вам следует отдохнуть какое-то время, — сказала она. — Мне кажется, вы слишком прикипели к своим иллюзиям. Вы отказываетесь принять, что эта Надя есть ни что иное, как архетип образа матери. Термины, которые вы используете, выдают вашу одержимость. Погружение, подводный мир, вы сами в качестве водолаза — во всем этом нельзя не распознать классические составляющие эмбриональной вселенной, ваше подспудное желание вернуться в материнскую утробу. Научитесь относиться к этому только как к сновидению, как к образам, которые проецируются вашим бессознательным и исчезают, как только вы открываете глаза. Не будьте как те старые сновидцы, которые верят, что пока их нет, персонажи их снов продолжают существовать «внизу», и тоскуют по ним. Вот, посмотрите, что я обнаружила в вашей библиотеке…
Она помахала перед ним книгой: какой-то шпионский роман, выпущенный издательством «Черная кошка». На обложке девушка в гангстерской каскетке стреляла из пистолета, высунувшись из длинной черной машины с маслянисто-блестящим корпусом. «Она рылась! Она рылась! Сама признается!» — подумал Давид со злым ликованием. На картинку он едва взглянул.
— Видите? — воскликнула Марианна голосом, который от раздражения стал неприятно пронзительным. — Вы и теперь не верите? Посмотрите на эту девушку — ведь это точный портрет вашей Нади. Каскетка, рыжие волосы…
— И вовсе нет, — парировал Давид. — Надя намного красивее.
Марианна презрительно отшвырнула книгу и выпрямилась. На щеках ее горели красные пятна.
— С вами становится невозможно работать! — взорвалась она. — Думаете, мне доставляет удовольствие ждать здесь, когда вы откроете глаза? Эта унылая квартира, в которой даже окна не открываются! И синева… Все везде синее! Я чувствую себя внутри утонувшей подводной лодки. И для чего эта звукоизоляция? Не слышно даже уличного шума! Бывают минуты, когда я все бы отдала, только бы услышать, как сосед за стеной спускает воду! У вас нет ни телевизора, ни радио, только эти глупые книги, которые и книгами-то не назовешь. О, я…
Она выбежала из комнаты и закрылась в ванной. Давид не пытался ее удерживать. Он подумал было, что сейчас, пока ее нет, самое время заглянуть в металлический ящик в ногах кровати, но отбросил эту мысль: наверняка контейнер заперт на кодовый замок. «Внизу» он справился бы с любым замком за минуту, но здесь это чудесное умение утрачивалось, словно стиралось из его его мозга, стоило ему открыть глаза.
Марианна вернулась. Ее лицо было умыто.
— Я направляю вас на полное обследование, — объявила она как приговор. — Вам надлежит завтра явиться в медицинский центр при Академии изящных искусств. Пора наконец выполнить комплексную проверку вашего здоровья. Я не шучу. Если вы проигнорируете это предписание, музей примет меры. Возможно, вас лишат лицензии на работу.
Она покинула комнату, не попрощавшись, и Давид услышал, как она укладывает свой чемодан и что-то неразборчиво бормочет. Затем она снова появилась, затянутая в синее потертое пальто, подхватила железный ящик с таким видом, словно забрала игрушку у провинившегося ребенка, круто повернулась и вышла.
— Я куплю радио, — крикнул Давид, когда она открывала дверь на лестницу, — но это только ради вас.
Он откинулся на кровать, не в силах перестать думать о металлическом ящике, который Марианна несла сейчас в хранилище Музея современного искусства. Что он создал на этот раз? Какую-нибудь безделушку? У него всегда выходили безделушки, изящные украшения для этажерок и каминных полок. Его создания красовались на телевизорах, но никогда в музеях или тайниках крупных коллекционеров, напичканных датчиками тревоги. Досье определяло его как «популярного» скульптора, художника «для широкой публики». Давид сам не знал, переживать ему по этому поводу или радоваться. Говорили, что знаменитые ныряльщики, работавшие на богатые галереи искусств, жили недолго и умирали в тяжких муках.