Мне были безразличны брезгливая снисходительность отца и его воспитательные методы. Наши родственные отношения всегда строились на договоренностях. Но за Мэла сердце болело, несогласное с тем, чтобы он разрывал из-за меня семейные связи.
Несколько дней я наблюдала за ним. Ему звонили друзья, в основном, Мак и Дэн, и Мэл, не стесняясь моего присутствия, смеялся, слушая их рассказы, и делился о том, чем занимается в Моццо. Почти в каждой его фразе звучало "Мы с Эвой...", "Я так и сказал Эве...", "Вчера ходили с Эвой...". Поговорив с друзьями, он пересказывал мне последние институтские сплетни.
С дедом Мэл общался кратко и по делу, но всегда с большим уважением. Тот считался незыблемым авторитетом у внука, - вынесла я из их разговоров. Но родителям и сестре Мэл не звонил, так же как и они не донимали его телефонными трелями.
Моя нервозность нарастала. Меня угнетало быть причиной размолвки в чужой семье.
И так и этак я подходила к Мэлу, придумывая, как начать разговор, но слова казались надуманными, и он бы сразу догадался, к чему клоню. Теперь я понимала сомнения Мэла, когда он не решался сказать об ашшаваре*. Может, спросить напрямик? Нет, вопрос деликатный, здесь нельзя действовать топорно.
- Как думаешь, почему меня оставили в институте, а не предложили учиться в лицее? Твоя сестра там учится. Или меня посчитали недостаточно высокородной? - спросила у Мэла, когда мы пришли с пляжа.
Он посмеялся.
- Во-первых, высокородная леди, лицей - женское заведение. Твоих охранников не пустили бы внутрь...
- А разве женщин-телохранителей не бывает?
- Бывают. Не подумал об этом. Но их тоже не пустили бы. А еще потому что твой отец благодаря тебе поддерживает популярность и расположение Рубли. Ты не закрылась в мирке для избранных, а учишься в массах, несмотря на то, что стала слепой. Ты смело смотришь вперед.
- Ничего подобного! - возмутилась я пафосом в его словах.
- Это не я. Это газеты, - он бросил на колени мне увесистую пачку страниц.
В одной из колонок, посвященных сплетням и слухам о личной жизни известных людей, с восторгом сообщалось о моих успехах в лечении и о планах на будущее, в частности, о продолжении учебы в институте. А обо мне и о Мэле - ни слова, - закусила я губу.
- А когда твоя сестра закончит учебу?
- Через четыре года, - ответил он неохотно.
- А как поживает твой дед? - поинтересовалась я за обедом. - Разбирает очередное дело?
- Угу, - отозвался невнятно Мэл, помахав вилкой.
- А клиника Севолода процветает или разорилась? - поинтересовалась между прочим, когда Мэл вернулся с лечения.
- Процветает, - кивнул он с хмурым видом.
- А...
- Кузен здравствует, о тебе не спрашивал, - перебил Мэл. - Эва, к чему вопросы?
- Просто так, - попробовала увильнуть.
- Нет, специально.
Видно, плохой из меня дипломат, и не умею плести хитроумные интриги.
- Егор, ты не общаешься с родственниками. Они не звонят и ты им - тоже.
- Ты тоже не звонишь своему родственнику, - усмехнулся он.
- Я - другое дело. У нас так принято.
- Откуда знаешь, как принято у нас? - криво ухмыльнулся Мэл и вышел на террасу.
Я двинулась следом и обняла его, прижавшись к спине.
- Мэл, они тебя любят и беспокоятся. Отец оформил перевод в Моццо, выделил кредитную карту, присылает тебе книги...
- Это дед посылает...
- Неважно, - приложилась щекой к рубашке. - Позвони им! Они ждут. И мама скучает.
- Да что ты можешь знать о моей матери? - разорвал он сцепление рук.
- Ничего... - у меня задрожали губы. - Просто... у меня тоже есть мама, и она ждет меня... Если бы я могла, то давно позвонила ей... А у тебя телефон под боком...
- Эва, не дави на жалость и не пускай слезу. Не поможет, - сказал грубо Мэл.
Разве я послушалась? Наоборот, заплакала, закрывая рот ладонью, а Мэл дернулся и вышел из комнаты, с грохотом закрыв дверь. Не знаю, где он бродил и что делал. Я проплакала, лежа на кровати, и отказалась идти на ужин. У меня разболелась голова, и дежурная медсестра дала таблетку.
Неужели Мэл не понимает?
Наоборот, он понимал, требуя, чтобы я не винила себя за принятое им решение в стационаре. Но и без того я испытывала огромный груз вины за размолвку в семье Мэла.
Если бы мой ребенок поступил так же ради особы, которую толком не знаю? Наверное... - взялась за обгрызание первого ногтя - я бы ужасно гордилась, что мой сын, единственный на всем белом свете смог перебороть смерть. Никто - ни хваленые врачи, ни лучшие консультанты страны - не помогли ни делом, ни советом. А он сумел. Он скромный и не кричит на всех углах о своем подвиге. Потом... - принялась за обгрызание второго ногтя - я бы переступила через себя и обязательно поинтересовалась девочкой, ради которой мой сын совершил геройский поступок, и постаралась понять, что привлекает моего сына в ней. Какие у нее достоинства и недостатки. Затем... - перешла к третьему ногтю - даже если бы она не понравилась, я не прекратила бы общаться с сыном. Подумаешь, какая-то девчонка. Девчонки приходят и уходят, а связь с ребенком нельзя терять. А если бы мой сын умер из-за этой девчонки? - занялась четвертым ногтем - Хватило бы мне сил пережить горе?
По всему выходило, что Мэл сказал родителям обидные слова, а теперь мосты сожжены, и он не хочет делать первый шаг.
Так и уснула, хотя солнце еще не село. Проснулась уже поздним вечером, под покрывалом. В комнате горел ночник, в открытую дверь с террасы тянуло прохладой. Опершись о перила, Мэл смотрел в парк, и я подошла, встав рядом.
- Жизнь коротка, чтоб размениваться на обиды. Вдруг не успеешь сказать маме главное? Потом будешь корить себя каждый день.
- Не начинай, - прервал Мэл. Значит, вернулся с демонами в голове.
- Ты как-то сказал, чтобы я не чувствовала себя виноватой, а у меня не получается, - продолжила, не обращая внимания на его недовольный тон. - У меня ничего этого не было: ни отца толком, ни мамы, ни сестры. Не было большой семьи. Говоришь, чтобы я не чувствовала себя обязанной, а у меня вот здесь камень, - показала на грудь. - Как смотреть твоим родителям в глаза?