Что-то у Альрика вообще нездорово разыгралось воображение из-за хорошего настроения. Даже мне не пришла бы в голову подобная фантазия.
— Это тебе во сне приснилось? — полюбопытствовал Стопятнадцатый.
— И это, и многое другое, — подтвердил профессор.
— И мне тоже снятся сны, — вставила я. — Цветные, с запахами и звуками.
— Отлично, — улыбнулся профессор, оттолкнувшись от стола, о который опирался. — Сновидения — отголоски реальных событий. Главное, чтобы вам не снились кошмары. Генрих Генрихович, мне пора. До сих пор не погасил ведомость у Монтеморта.
— До свидания, — попрощалась я с Альриком. Наверное, к лучшему, что не ляпнула о лесе и его хозяине, не то меня засмеяли бы в хорошем настроении.
— Всего хорошего, Эва Карловна, и обращайтесь при любых ухудшениях здоровья, — напомнил профессор и похромал к двери. Взявшись за ручку, он внезапно обернулся, втягивая носом. Посмотрев на меня с удивлением и несколько недоуменно, мужчина встряхнул головой, точно отогнал какую-то мысль, и вышел.
И чем здесь может пахнуть? Вроде бы не от меня: духами не мазалась, душ с утра принимала, платье новое. В помещении спертый воздух, как и в приемной. Пыль, книги, половинка засохшего ванильного печенья, укатившаяся когда-то под шкаф. Кофе, выпитый около часа назад. Одеколон декана, туалетная вода Альрика, и в составе букета ароматов тонкий хвойный запах. Мне сразу вспомнился лес. Точно, дежа вю.
Профессор велел не стесняться и обращаться по любому вопросу. Считается ли ухудшением самочувствия сон о лесе, пробудивший телесную жажду? При желании необычную реакцию на сновидение можно легко объяснить. Сны — это отражение реальности, в которой Мэл занял главенствующее место, стремительно и внезапно. Серая крыскина особь, недополучившая родительской любви и ласки, к половозрелому возрасту дорвалась до физических удовольствий и открыла для себя мир чувственных ощущений. Каждое прикосновение к Мэлу — агрессивно-жалящее или томительно-неспешное — пробегало током по телу, натягивая оголенные нервы резонирующими струнами. Неудивительно, что в такие моменты у меня отключалась память. Организм требовал компенсацию, и немалую, за годы мытарств и затюканного существования, и поэтому жадничал, не отпуская сознание даже во сне. Ну, и как после такого анализа рассказывать Стопятнадцатому при свете дня о похождениях в чащобе?
Подумав, я решила не рассказывать декану о навязчивом сновидении. Посмотрю, приснится ли сегодня лес, и тогда уж обязательно поговорю с Генрихом Генриховичем. Сердобольный дядечка поймет щекотливость последствий сна.
Перед уходом все-таки похвалилась четверкой за сданный экзамен, и Стопятнадцатый сказал:
— Вот видите, милочка, если очень захотеть, можно в космос полететь. Сами не заметили, как сессия вам покорилась.
При этом ни я, ни декан не стали заострять внимание на моей бездарности и на гибкой совести Генриха Генриховича, поступившегося из-за меня кодексом учительства — как люди деликатные и воспитанные.
Выйдя из деканата, я на ходу искала номер "моего Гошика" в телефоне, как вдруг заметила неподалеку Аффу, списывающую с листочка, пришпиленного к двери с абстрактыми хаотическими разводами.
Здороваться с соседкой или нет? Пройду мимо. Наверное, она не захочет общаться.
Девушка услышала стук каблуков и обернулась.
— Привет.
Я остановилась:
— Привет.
Мы замолчали, и в воздухе повисла неловкость.
— Сдала? — поинтересовалась у Аффы.
— Сдала. На четыре.
Я думала, она съязвит: "Между прочим, четверка вышла из-за тебя. Своими стонами не дала сосредоточиться на учебе", но соседка спросила:
— А ты как?
— Тоже неплохо. На четверку.
Мы опять помолчали, и тишина пустого коридора стала вдруг осязаемо плотной, причиняя дискомфорт. Гномик на часах отрапортовал, что первый звонок прогорнил недавно, во время посещения деканата.
— А я вот расписание консультаций выписываю, старое где-то посеяла, — сказала непонятно зачем Аффа. — Значит, твой отец — министр?
— Да, с понедельника.
— Отец — министр, а говорила, что не бывала в "Инновации", — упрекнула девушка.
В ее понимании дочкам высокопоставленных чиновников следовало столоваться в элитном столичном кафе, а не притворяться голодраной беднотой, считающей каждый висор.