— Как это понимать?
— Очень просто. Мелёшин здесь живет, — сказала выглянувшая из пищеблока Аффа и ткнула ложкой в дверь по соседству со своей, объясняя таким образом, что Мэл занял помещение, приготовленное для некоего столичного охламона из богатеньких.
— Значит, эта комната числилась за тобой? — изумилась я. Для меня Мэл и общежитие считались несовместимыми понятиями.
Парень развеял сомнения:
— Нет, но отдана во временное пользование.
Выходит, тетка-вехотка сдалась под напором и обаянием Мэла и выделила ключи от пустовавшего жилья.
— Хочешь посмотреть? — пригласил Мэл, открыв дверь.
Я дернулась и с грохотом закрылась в швабровке.
После трагедии с Радиком это был первый раз, когда мы поговорили.
В тот же день в коридоре послышался шум, это грузчики затаскивали холодильник из квартиры Мэла в наш пищеблок.
— У меня разнеженный желудок, — пояснил Мэл соседке, и та скривилась.
— Тогда вешай замок на свой холодильник, — заявила я агрессивно. — Никто не виноват, что еда вываливается наружу и мешается под ногами.
Мэл моментально скорефанился с Капой, и основным мотивом приятельских отношений стала опять же пища. Сосед вел полуголодное существование, поэтому щедроты Мэла повалили его самолюбие на спину.
— Зачем ты это делаешь? — спросила я у Мэла, когда он отправился к Капе с ворохом продуктовых упаковок. — Потребуешь с него вернуть долг за съеденную оленину в вине?
— Не люблю оленину, — сморщился Мэл. — А с Капитосом мы общаемся.
Ну-ну. Уже не безымянный сосед или Чеманцев, а Капитос.
Уж не знаю, как общались парни, но они поочередно заседали друг у друга, и из их комнат не доносилось ни звука.
Мэл заставлял питаться и меня, но терпел неудачи, потому что аппетит пропал напрочь, и пища вызывала неприятие. Ну, еще и потому, что забота Мэла была не нужна даром.
Вторая повестка пришла на следующий день. Теперь меня вызывали в Департамент правопорядка по тому же вопросу: драка в "Вулкано". И снова Мэл с кем-то созванивался и договаривался, и бланки протоколов привез в общежитие мужчина в штатском. Он ждал за дверью, пока Мэл заполнил необходимые бумаги, и я поставила закорючку в строке" "Подпись свидетеля происшествия".
Если я не запиралась в швабровке, где валялась на кровати и бессмысленно пялилась на тени от плафончика, то бродила по заснеженным улочкам в районе невидящих и разглядывала окна в домах, пытаясь угадать, где снимал комнату дядя Радика, и представляла, как племянник приходил к нему в гости. Я изучила изгибы дорожек в небольшом сквере, по которому любил прогуливаться парнишка, наблюдая, как живет район.
Километры наматывались, и черный "Эклипс" медленно следовал за мной по дороге. Удивительно, но Мэл умудрялся ухватывать моменты, когда на меня нападало спонтанное желание слоняться по улицам. Я смотрела на суету и ежедневные заботы обычных людей, и представляла, каково это — жить в мире, в котором слыхом не слыхивали о волнах, разделивших общество на низшую и высшую касты. Ведь когда-то люди были равны, а потом одни возвысились, а другим не повезло попасть в счастливчики.
Крамольные мысли. Озвучь их при свидетелях, и меня не выпустили бы из Первого департамента.
Несколько раз я проходила мимо мастерской Олега, но не решилась зайти. В гости нужно идти с радостью и позитивными эмоциями, а я варилась в мешанине противоречий и упаднического настроения.
Броженье по улицам продолжалось до тех пор, пока меня не начинало колотить от холода. Тогда Мэл обгонял, останавливал "Эклипс" и усаживал в салон. Он отводил меня за руку к машине так же, как я вела Радика из института в последний день его жизни.
Мэл отогревал мои руки и пытался кормить нарезанными дольками фруктов, казавшихся безвкусными из-за отсутствия аппетита.
И мы молчали.
Первая же попытка Мэла сказать что-либо или объяснить, закончилась тем, что я выбралась из "Эклипса" и побежала по улице. Мэл долго кружил на автомобиле, прежде чем нашел меня у витрины продуктовой лавки, заиндевевшую и уставившуюся на бегающие огоньки.
— Эва, пойдем в машину. Ты замерзла. Посмотри, кончик носа побелел, — долго уговаривал Мэл, прежде чем я согласилась.
Психованная истеричка.
Меня раздражала идеальность. Безукоризненный Мэл, безукоризненный салон его автомобиля безукоризненная зима, укрывшая снегом улицы, институтский парк, сквер.
Меня мутило от совершенства линий.
Назло идеальности взяла и провела ногтем царапину по пластику дверцы. Мне вдруг начал нравиться черный снег по обочинам дорог, вобравший в себя гарь и выхлопные газы. Жаль, в квартале невидящих машины попадались нечасто. Зато возле института глаз радовал угольно-черный снежный наст.