Ужасно и еще раз ужасно.
Рассказ доктора потряс до глубины души, и я едва уняла дыхание и пульс, чтобы приборчик не зачастил предательским писком.
Удвоенная летальная доза. Смерть стояла у изголовья, жадно втягивая ноздрями утекающую жизнь, но я почему-то боролась.
— Если противоядия не существует, то как мне удалось выздороветь?
— В этом и состоит главная загадка, — сообщил доктор. — Поначалу наблюдалось неуклонное ухудшение, хотя радовало и удивляло, что ваш организм отчаянно сопротивлялся. В какой-то момент безнадежное состояние опустилось до нижнего предела и застопорилось в одной точке, а затем понемногу поползло вверх, и на шестой день, больнушечка моя, вы открыли глазки. Вот так-то. Ну, что могу сказать… Вероятнее всего, у вас выработался иммунитет к гиперацину и прочим растительным ядам.
Утешает, что ни говори. Теперь на завтрак буду заглатывать столовую ложку какого-нибудь яда. Просто так, ради развлечения.
— Хочу поговорить с Мэлом.
— С Мэлом? — удивился доктор.
Еще бы ему не опешить от изумления. Впервые я изъявила желание встретиться с кем-то.
— Да, мне хочется увидеть его.
Что странного в моей просьбе? Наоборот, странно то, что эта мысль пришла в голову всего лишь секунду назад, а не раньше. Ну, да, мозги кривокосо соображают, и, как сказал Улий Агатович, всему свое время. Я хочу видеть Мэла и больше никого.
При упоминании о парне в груди екнуло, приборчик ответил учащением писка, а мне страшно захотелось пересмотреть фотографии с Мэлом. Захотелось прокрутить их на несколько раз, любуясь до бесконечности.
— Успокойтесь, дорогушечка, — распереживался за мое эмоциональное состояние Улий Агатович. — Я прекрасно помню этого молодого человека. Мы с ним хорошо общались. Душевно, если так можно сказать. Разузнаю о нем и сообщу.
К чему изобретать сложности? Скорее звоните и передайте, что мне необходимо увидеть его!
Приборчик перешел в режим монотонного писклявого гудения. Появилась Эм, и вдвоем с доктором они кое-как утихомирили меня, вколов успокоительное.
— Дайте мне телефон, и я позвоню. При мне был телефон. Верните его, — потребовала вяло, после чего заснула.
Если Улий Агатович думал, что отстану от него, то глубоко ошибся. Впрочем, он не особо сопротивлялся, и после пробуждения мне принесли сумочку, бывшую со мной на экзамене и фуршете. "Прима" разрядилась, и доктор, упреждая нервный писк приборчика, заверил, что поможет беде.
— Зарядный шнур скоро принесут. Кстати, я связался с Егором Мелёшиным, вернее, с его родителями…
— И что? — спросила я, холодея, и приборчик запищал. Ненавижу трескотню с некоторых пор.
— Не волнуйтесь, — бросился утешать Улий Агатович. — Егор приболел и находится на лечении. Его батюшка передает вам наилучшие пожелания к выздоровлению.
Ага, искренние пожелания, полные заботливого участия. Самое время вспомнить взгляд Мелёшина-старшего на приеме — пристальный, изучающий.
Видимо, дело организовали так, что мне как капризной принцессе поставляли всё и немедленно, а доктор, как мой проводник, поддерживающий связь с внешним миром, передавал высочайшую волю и собирал налоги с подданных. Так что зарядный шнур вскоре принесли, и он оказался в магазинной упаковке. Ну и ладно, лишь бы услышать Мэла.
На засветившемся экране — ни одного пропущенного вызова от него. Два от Пети, датированные несколькими днями ранее, когда я делала первые шаги по стационару. Три — от Аффы. А от Мэла ничего.
Дрожа от нетерпения, я выбрала его номер и нажала на соединение. Ответили короткие гудки.
Несколько раз я пыталась дозвониться, но безуспешно, а потом пришло сообщение, что абонент находится вне зоны доступа. Оно разволновало так, что меня усмирила лишь очередная доза успокоительного.