— Знаю, — ответил коротко Мэл.
— Бывал там? — спросила нервно.
— Тебе понравится. Всё будет хорошо.
— Ко мне приставят охрану.
— Знаю. Так нужно.
Ну, почему, он не скажет что-нибудь, что… согреет меня? Голос нейтральный, спокойный. Никакой.
— Может, навестишь как-нибудь… в этом моццо-поццо? — попросила неуверенно.
— Навещу… как-нибудь… — сказал Мэл, и мне показалось, что он, как я, не уверен в словах.
К черту нерешительность. Хочу увидеть его, и точка.
— Выздоравливай и обязательно приезжай, — потребовала безапелляционно. — Буду ждать и делать зарубки каждый день.
— На чем? — удивился Мэл, и я порадовалась тому, что мне удалось вывести его из сонного состояния.
— На дереве… На спинке кровати… На подоконнике… Да мало ли на чем? Так что приезжай.
— Спокойной ночи, Эва, — сказал мягко Мэл, и я поняла, что он улыбается. — Хорошенько выспись. Завтра предстоит тяжелый день.
День действительно выдался тяжелым. Разбудили меня рано утром, начав с привычных лечебных процедур, но после плотного завтрака появились мужчины в рабочих комбинезонах с буквой "V" на груди. Они отключали аппаратуру и укладывали ее в ящики и коробки.
Стационар постепенно приводили в первоначальный вид. Ящики с оборудованием выкатывали на тележках, и помещение пустело.
Я бродила неприкаянно и мешалась под ногами, пока Эм не принесла пакет с одеждой. Кофточка, свитер, брючки, комплект белья — всё новое и незнакомое. Откуда? Это не мое. Хотя подошло идеально.
— Мы сняли мерки и передали вашему батюшке, — объяснил Улий Агатович.
Надо же! Папенька умеет удивлять. Неужели привлек мачеху, и она подобрала вещи в размер? Вряд ли. Скорей всего, родитель поручил купить необходимую одежду секретарше или поверенной, как у Мелёшина-старшего.
Также мне принесли сапожки, купленные по случаю приема, и шубку, оставленную в раздевалке в день последнего экзамена.
Время расставания неумолимо приближалось, и паника нарастала. Наконец, доктор, давший последние указания грузчикам, повернулся ко мне:
— Ну-с, больнушечка, пойдем на выход?
Не сдержавшись, я зашмыгала носом, и глаза увлажнились.
— Что за слезоньки ни о чем? — спросила Эр. На ней было необъятное серое пальто с черным воротником. — Надо прыгать от радости, а не грустить.
— Огромное вам спасибо! — поблагодарила я доктора и медсестру.
— Полноте. Это долг каждого из нас. И к тому же работа. Ваш случай — основа для серии полновесных докторских диссертаций, — утешил весело Улий Агатович.
В последний раз я оглядела ровные ряды кроватей и белоснежные треугольники подушек. В этих стенах, ставших временным домом, произошло мое второе рождение. А теперь от месячного пребывания не осталось и следа, даже цветы вынесли, раздав по кабинетам и аудиториям.
Как ни цепляйся за старое, а перемены всё равно настигнут. Без них невозможен прогресс, — вспомнились слова доктора.
Выдохнув, я решительно направилась к двери. Сначала из стационара в помещение медпункта, а затем в институтский коридор. Как оказалось, вчера стартовал первый день весеннего семестра. Каникулы закончились, а я пропустила их, болея.
Время выбрали с таким расчетом, чтобы спуститься в холл после звонка, возвестившего начало второго занятия, поэтому в коридорах было безлюдно. Нам мне встретилось ни одной души.
Эр и Эм шли рядом со мной и поддерживали, если я спотыкалась. А надо признать, шагалось весьма неуклюже. Поначалу закружилась голова, и пришлось сделать небольшую остановку на лестнице. Доктор тут же дал сосательные леденцы, и картинка перед глазами прояснилась.
Нас сопровождали мужчины — все как один в черных строгих костюмах, с рациями и микрофонами-наушниками. Служба охраны Департамента правопорядка, — вспомнились слова Пети во время речи премьер-министра на приеме. Люди Мелёшина-старшего.
Знакомые коридоры, знакомый холл, статуя акробата — святого Списуила и люстра под куполом, с предшественницей которой связаны адреналинистые воспоминания… Монтеморт при полном параде — еще миг, и отдаст лапой честь… Крыльцо, трёхрядье колонн… Внизу, у ступеней, тонированные черные машины и два фургона позади — наверное, для медицинской аппаратуры.
А еще снег, слепящий глаза на солнце, и слабый ветерок. На небе — молочно-аквамариновая акварель. Снова головокружение и повторная заминка, прежде чем удалось справиться с волнением и неограниченностью пространства как вширь, так и ввысь. После пребывания в четырех стенах мир снаружи выглядел нереальным, фантастическим. Мне казалось, за последний месяц жизнь ушла далеко вперед, забыв обо мне, и я безбожно отстала от поезда.