- Продолжать? - поинтересовался невозмутимо профессор, словно рассказывал скучную лекцию. Я отчаянно замотала головой, но он, не заметив, продолжил: - В итоге, желание быть вместе с Мелёшиным потопит вас и вашего отца - бурно и стремительно, на радость врагам. Соответственно, ваша цель останется недостижимой. Картина ясна, или добавить красок?
Яснее некуда! - схватилась я за голову. Великий стратег Альрик разложил по полочкам то, что я подсознательно отталкивала от себя в силу наивности. Простая, глупая девочка, по незнанию привлекшая к себе чужое пристальное внимание.
Рассуждения мужчины, логичные и жестокие в своей правильности, явились для меня ударом под дых. Нокаутом, от которого невозможно закрыться. Еще неизвестно, что сильнее - физическая боль или душевная, разливающаяся под грудиной с каждой меткой фразой Альрика.
Профессор прав, тысячу раз прав. Впустив в сердце Мэла, я впустила проблемы, тянувшиеся за ним. Сейчас мне нужно затаиться как никогда и постараться пережить злосчастный прием без последствий.
А цель? Как получилось забыть о ней? Как вышло, что за считанные дни мои ориентиры развернулись в противоположную сторону?
А Мэл? Мой Мэл, которого я теряла в эти самые минуты, внимая словам Альрика, беспощадно бьющим в центр мишени под названием "угроза разоблачения".
Как утопающий хватается за соломинку, я стиснула в ладони брошку, которую выдернула из-за ворота свитера. Стояла на перепутье, а сердце рвалось на части, сводя с ума от боли. Либо Мэл и грандиозный скандал, который погубит меня, либо аттестат о висорическом образовании и заветный мамин адрес.
По сути не было никакого выбора, лишь констатация факта.
Рушилось на глазах. Обваливалось как неустойчивая пирамида из карт.
И я нашла выход. Шмыгнула носом раз, другой - и заплакала навзрыд. Как ребенок, которого раздразнили конфетой и отобрали, не дав толком распробовать, - правильно меня назвал профессор. Ревела, размазывая слезы по щекам.
В руке очутился белоснежный платок.
- Это страсть, не более, - сказал тихо Альрик. - Она скоротечна. Ею нужно переболеть.
Умеет же человек утешить, - хлюпнула я расстроенно, и затихший было плач перешел на новый виток.
И опять профессор прав, - судорожно всхлипывая, закрыла я лицо платком. Это выброс гормонов. Это взрывной характер Мэла, который я толком не узнала. Это его родственники, которые раздавят меня, не задумываясь, а Мэл попереживает и переключится на другую счастливицу. Это моя цель, до которой осталось дойти два шага, не перечеркнув достигнутое излишней беспечностью.
Это два полюса - я и Мэл.
Я не заметила, когда мужчина ушел из кухоньки, и оставив меня в одиночестве. Проплакавшись, долго успокаивалась. Подойдя к окну, смотрела, как в вечернем парке шумная кампания лепит снеговика и попутно бросается снежками.
Достав карточку из кармашка юбки, я порвала её и ссыпала обрывки в урну у двери.
Прости, Мэл, наши пути расходятся.
_________________________________________________
сrucis *, круцис (перевод с новолат.) - крестовина
legra vi labum *, легра ви лабум (перевод с новолат.) - читаю по губам
plasticini*, пластицини (перевод с новолат.) - пластилин
13.4
Заглянув на кухоньку, Альрик увидел, что слезно-плакучий выплеск закончился, уступив место апатичности. Включив в крохотном помещении свет и поставив чайник кипятиться, мужчина достал из створок буфетного столика вазочки с печеньем и засахаренными фруктами.
Во всем нужно видеть хорошее, - размышляла я флегматично, наблюдая за перемещениями профессора. Хорошо, что окончательный разрыв с Мэлом произошел на ноте недопонимания и обид. Будет значительно проще принять его презрение и ненависть, но на горизонте скоро появится новая проблема: как набраться решимости и выдержать враждебность, которую Мэл обрушит на меня при следующей встрече.
Подумаю об этом позже. Не сейчас.
Чаепитие происходило в молчаливой обстановке, сопровождаемое похрустываниями и прихлебываниями. Но почему-то в рот ничего не лезло. Пилось и елось мало, и почти не думалось. Мимоходом всплывали обрывочные фразы.
"Во всем, что касается вас, он стремится к тотальному контролю"...
"Потому что он решил, будто может взять чужое"...
"Будешь просить прощения... губами, руками, собою..."
Невпопад вспомнившиеся слова: "Студентка - днем, любовница - ночью" вызвали прилив жара к щекам, и я искоса взглянула на профессора, с задумчивым видом помешивающего ложечкой в чашке. Рядом со мной сидел не абстрактный преподаватель, приходящий утром в институт и покидающий вечером рабочее место. У мужчины, занимавшего соседний стул, имелись интересы, обязанности перед кем-то, права на кого-то. В конце концов, у него наличествовала личная жизнь, и он проводил с кем-то вечера и ночи.