Но он мог пригласить на свою сторону любого офицера и матроса, чтобы, смотря по обстоятельствам, либо обласкать, либо разнести.
Глеб, остановившись у трапа, наблюдал, как мерными, журавлиными шагами капитан Коварский нагуливал аппетит для одинокого обеда.
Склянки отзвякали полдень. Командир с последним ударом переступил через комингс командирского люка, и офицеры, в свою очередь, потянулись к люку кают-компании.
Проходя коридором, Глеб догнал дер Моона. Ревизор с достоинством нес свою персону к обеду.
— Я закончил дознание, Магнус Карлович, — заговорил Глеб. — Дело не стоит выеденного яйца. Считаю, что его нужно направить к прекращению и совершенно бессмысленно отдавать под суд такого отличного матроса, как Кострецов.
Дер Моон повернул голову, подпертую воротником кителя, и посмотрел на Глеба рыбьим, мутным взглядом.
— Мичман, запомните, что я никогда не разговариваю о делах перед обедом — это вредит здоровью. И потом если вы хотите разговаривать со старшим по служебной надобности, то обращайтесь ко мне по чину. В частной беседе я могу быть Магнусом Карловичем, а по службе я лейтенант.
Глеб опешил, но афронт был так неожидан, что он не успел ничего придумать в ответ, а когда пришел в себя, дер Моон уже садился на свое место.
«У, дубина!» — подумал Глеб, косясь на ревизора, но тот смотрел прямо перед собой и усиленно жевал, не обращая ни на кого внимания. Челюсти его мерно ходили, как жернова, перемалывая пищу.
«Погоди. После обеда поговорим», — и, решив объясниться с ревизором, Глеб тоже принялся за еду.
Но ревизор встал из-за стола, не дождавшись сладкого, и тотчас же ушел. Глеб отправился искать его, но не нашел и в раздражении вернулся в каюту. Но не успел расстегнуть кителя, чтобы вздремнуть, как в дверь постучался вестовой.
— Что тебе, Семкин?
Семкин усиленно заморгал глазами, чувствуя, что потревожил хозяина не вовремя.
— Так что, вашскородь, вестовой их вскородия старшего офицера просят вашскородь пожаловать сейчас к их вскородию.
Семкин запутался в высокородиях и побагровел.
— Вот дьяволы! Вздремнуть не дадут, — выругался Глеб.
— Так точно, вашскородь, — обрадовался Семкин.
Глеб расхохотался:
— Ты что? Опупел, братец? Кому дьявол, а тебе старший офицер. Ишь обрадовался!
Семкин окончательно растерялся и решил свести разговор на другое.
— Виноват, вашскородь. На берег сегодня съедете? Кительчик, может, пригладить?
— Нет. Не трудись. Когда нужно будет — скажу.
Семкин беззвучно исчез. Глеб застегнулся и направился к старшему офицеру. Войдя, он увидел ревизора и по унылому виду Лосева понял, что предстоит какая-то неприятность.
— В чем дело, мичман? — спросил Лосев. — Что у вас с дознанием?
Глеб кратко сообщил Лосеву о дознании, невиновности Кострецова и необходимости во имя справедливости дело прекратить, ограничившись дисциплинарным взысканием. Старший офицер молчал, вертя в пальцах янтарный мундштук. Дер Моон подался вперед.
— Я имел честь доложить вам, Дмитрий Аркадьевич, умозаключение мичмана Алябьева, которое он сейчас вам сообщил лично. Я нахожу, что у мичмана Алябьева весьма странные понятия о дисциплине и мерах ее сохранения на корабле. Я полагаю, что если над матросом назначается дознание, то окончательное решение вопроса о его виновности предоставляется суду. Иначе самый процесс дознания обращается в какую-то игрушку. Раз матрос украл — его нужно судить.
— Но позвольте, господин лейтенант. Ведь в том-то и дело, что Кострецов не крал. Его подвели гребцы.
Ревизор неожиданно засмеялся. Звук смеха был такой, как будто потерли наждаком по стеклу.
— Его подвели? Мичману нравится изображать целомудренную Гретхен.
— Господин кавторанг! Я просил бы оградить меня от подобных реплик, — вспылил Глеб.
Лосев скривился:
— Господа офицеры, не раздражайтесь. Дело не стоит этого.
— Я это и утверждаю, господин кавторанг. Нельзя же из-за грошовой пропажи погубить матроса. Не может один нести ответственность за двадцать человек, найти вора среди которых сейчас уже невозможно. Не предавать же суду всю команду баркаса.