Шумит прибой. Мутный луч луны, прорвавшийся из-за туч, высвечивает кусок черно-зеленого моря. На пригорке показывается силуэт Н а т а ш и.
(Шепотом.) Она, я же ж говорил, я же ж говорил. А вы не верили. В город, говорили, посылай. Тихо.
Н а т а ш а (увидела костер и людей у костра). Дядя Аким?
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. Да ведь я, конечно, я, а кто же.
Н а т а ш а. И еще кто с тобой?
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. Паренек один. Дюже приятный паренек…
Н а т а ш а. Ванюшка Мартюшков? Ты?
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й (хитрюще). О, да ведь, конечно, он.
Н а т а ш а. Я посижу здесь. Море сегодня сердитое, смотри какое. Ты картошку печешь?
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. Ага! (Наслаждается собственной хитростью.) За водой тут у нас кое-кто побежал! Чай пить будем.
Н а т а ш а (сидит на пригорке). А я сала принесла. Нам сала выдали. Знаешь, как вкусно картошку с салом…
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. Уж как вкусно! Ты себе и не представляешь! Ого! Тихо! Сиди, сиди.
Возвращается В а с и л и й И в а н о в и ч. Подходит к костру, склоняется, чтобы поставить котелок, отсветы костра освещают его лицо. И тут — она увидела его! Она бросилась к нему, беззвучно уткнулась в его солдатскую гимнастерку…
Я ж объяснил. Коли суббота, она обязательно придет.
Н а т а ш а. Вернулся…
В а с и л и й И в а н о в и ч. Как же не вернуться-то?.. Неужто мог не вернуться?.. Что ты, дочка моя!
Н а т а ш а. Небритый… чернущий…
В а с и л и й И в а н о в и ч. А ты, гляжу… Ах, ты, гляжу…
Н а т а ш а. Выросла? Почти вровень с тобой. Могу за ухо тебя дернуть…
В а с и л и й И в а н о в и ч. Ловко, ловко. А нос, гляди, такой же, картофелинкой, как и был!
Н а т а ш а. Опять смеешься? (Дразнит.) «В кого уродилась?»
В а с и л и й И в а н о в и ч (дразнит). «В прохожего рыбачка».
Н а т а ш а. И нет, и нет. В тебя! В тебя!
В а с и л и й И в а н о в и ч. А косички где? Где же косички мои?
Н а т а ш а. Тиф у меня был, батя.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Ровно целый мальчишка у меня объявился, а была девочка курносая.
Н а т а ш а. «В кого уродилась…»
В а с и л и й И в а н о в и ч. Все равно в меня!
Н а т а ш а. В тебя. А косички вырастут. Их только пока еще не видно.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Не видно, а вырастут.
Н а т а ш а. Вырастут.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Я скажу, заплетем, как бывало, и бантики на концах привесим.
Н а т а ш а. Какие мама любила. (И заплакала, прижавшись к нему.) Какие мама любила!..
В а с и л и й И в а н о в и ч (голос его стал суров, хотя говорит он негромко и смотрит поверх Наташи). Кровью, своей кровью заплатят они за наше горе! И не будет им пощады — нигде, никогда!
Т е м н о
В доме Любы. Та же обстановка, что и во второй картине, но царит полнейший беспорядок. Сдвинуты столы, стулья. Какие-то люди выносят фикусы. Нет желтеньких занавесок на окнах. Посреди комнаты нагромождены узлы и корзины. Г а л и н а В а с и л ь е в н а распоряжается грузчиками, выносящими фикусы. Л ю б а, Е л и з а в е т а и Н а с т е н ь к а возятся с узлами.
Г а л и н а В а с и л ь е в н а (грузчикам). Осторожнее, не поломайте. В сенях дверь низкая, ступенька там. Придерживайте листья. (Любе.) Они решили устроить в детском саду аллею из ваших фикусов. Получится красиво. Пусть дети гуляют.
Л ю б а. Фикусы у меня хорошие. Я их сама вырастила.
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Расписка — на комоде. По ней вы получите деньги у Потапова.
Л ю б а. Спасибо.
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Боже ж мой, за что? Такая романтическая история. Все только и говорят об этом. (Грузчикам.) Осторожнее, осторожнее! (Уходит вслед за грузчиками.)
Н а с т е н ь к а. У меня замирает сердце. Неужто уезжаем навсегда?
Л ю б а. Навсегда.
Н а с т е н ь к а. Говоришь спокойно, как будто ничего особенного не происходит.
Л ю б а. Раз решила, значит, спокойна.
Н а с т е н ь к а. Люба! Ведь мы с тобой всю жизнь прожили тут!