Н и н а. Не надо говорить так.
Г р и б о е д о в (улыбнувшись). Извольте, перейдемте к поучительным разговорам о дожде и снеге.
Н и н а. Вот вы и рассердились. Опять надели свою маску. Разве я потеряла искренность вашу? Почему?
Г р и б о е д о в. Другие были времена! Вы были девочка, подружка моя маленькая…
Н и н а. А теперь?
Г р и б о е д о в. Теперь?.. Давеча я сказал вам: свершилось чудо…
Н и н а (очень тихо). Что?..
Г р и б о е д о в. В душе моей оно произошло раньше… Северное солнце Петербурга. Мертвые взгляды… Сонные лица… Ни молодости, ни друзей — как будто все угасло… И вот тогда-то возник ваш дом.
Н и н а. Боже мой, боже мой. (Взяла его руку, как будто защищаясь ею от его же слов.)
Г р и б о е д о в. Тревога росла в сердце!.. И не спалось!.. Под однообразный звон дорожных бубенцов, проезжая через Россию, через всю мою Россию, я уже не мог не думать о вас, и мне приснилось…
Н и н а. Я тоже… видела… сон.
Г р и б о е д о в. Что дано во сне, пусть исполнится наяву. (Обнимает ее и целует.) Трусишка моя!
Н и н а. Я не трусишка!.. Нет! Я не трусишка больше.
Г р и б о е д о в. Не трусишка?.. Тогда не значит ли это, что моя?
Н и н а. Ах, Грибоедов! Сердце мое разорвется! Пустите меня! (Убегает.)
Окно открыто, ночная тьма, два-три огонька в листве. Грибоедов смотрит в сад. Доносятся звуки зурны, далекое грузинское пение.
Г р и б о е д о в. Тифлис… Тифлис…
З а н а в е с
Золотая тифлисская осень в разгаре. Дом Чавчавадзе, в котором проживают молодые Грибоедовы. В широком полуовале окна, почти во всю стену, как в арке, — Давидова гора и пониже — цветные балкончики, черепичные крыши, утопающие в огненно-красной листве садов.
Н и н а и А л е к с а ш а. Алексаша вешает в шкаф грибоедовский вицмундир, украшенный звездой.
А л е к с а ш а (поет).
Н и н а. Перестань петь.
А л е к с а ш а (не обращая внимания).
Н и н а. Ты хоть бы соображал, что поешь…
А л е к с а ш а. Что надо, то и пою. (Поет.)
Н и н а (заткнув уши). Глупо… Боже мой, как глупо…
А л е к с а ш а. Не изволите знать русских песен, а говорите разные слова.
Н и н а. Уходи.
А л е к с а ш а. Изволите так говорить, а не понимаете… я делом занят.
Н и н а. Целый день тем и занят, чтобы изводить меня. Я не выдержу и скажу Александру Сергеевичу…
А л е к с а ш а. Изволите угрожать, а я с Александром Сергеевичем с детства…
Н и н а. А я его жена! И ты не смеешь так со мной разговаривать!
А л е к с а ш а. Изволите ли знать, у нас разные барыньки были, и ничего, почитали меня.
Н и н а (в слезах). Пошел вон! Пошел вон!
А л е к с а ш а (уходя).
Смерив его взглядом сверху вниз, входит М а л ь ц е в.
Нина сидит, отвернувшись. Алексаша ушел.
М а л ь ц е в. Удивляюсь Александру Сергеевичу. Этого негодяя надобно выпороть как следует и услать в деревню.
Нина молчит.
Хотя, должно быть, Александр Сергеевич не осведомлен. Вы разрешите, Нина Александровна, я доложу?
Н и н а (поспешно). Нет, нет, не надо.
М а л ь ц е в. Не следует поощрять.
Н и н а (повышая голос). Я прошу вас — не надо.
М а л ь ц е в. Как угодно. (Кладет пакеты на стол.) Вот почта на имя Александра Сергеевича. Пакет от его высокопревосходительства Родофиникина, письма…
Н и н а. Александру Сергеевичу вы не скажете ни одного слова.
М а л ь ц е в. Слушаюсь.
Н и н а. И кроме того, я прошу вас, раз и навсегда: не вмешивайтесь в жизнь моего дома.
М а л ь ц е в. Виноват.
Н и н а. А что касается Алексашки, то он — наш самый лучший и преданный слуга. Прошу запомнить.
М а л ь ц е в. Виноват. Я действовал исключительно по расположению сердца и велению совести.
Н и н а. Благодарю вас. Почту передам.