П у ш к и н (прислушиваясь). Кажется, гуляет.
Г о р ч а к о в. Нет, еще рано. Слушай дальше. (Продолжает читать письмо.) «Страшные картины бегства нашего из Москвы до сих пор стоят перед глазами. Сёла мертвые. Имения горят. Мужики, вооруженные чем попало, бродят в лесах, и неизвестно, кого пуще бояться — их или французов. А здесь, в Казани, нашли мы почти всю Москву. Дух единодушного патриотизма, несмотря ни на что, объединяет нас всех. Дамы отказались от французского языка. Многие из них оделись в сарафаны, надели кокошники и вышитые повязки…»
П у ш к и н. Экие проворные перемены! Мой родитель, наверно, тоже не отстает! (Дельвигу.) А что вычитал в ведомостях?
Д е л ь в и г. Благополучие и торжество. В реляциях сообщается: отряд донских казаков захватил десять пленных и лихим ударом выбил французов из селения Повилики. Не менее лихим ударом кирасиры разгромили батарею противника и захватили одну пушку.
К ю х е л ь б е к е р. А Москва горит…
Г о р ч а к о в. Вот! Чем ваш хваленый Кутузов отличается от Барклая? Сменил его и отступает? Сжег Москву!
И л л и ч е в с к и й. Кутузов — герой, а Барклай-де-Толли — шпион. Теперь все так думают.
К ю х е л ь б е к е р. А ты, как все, рад заклеймить…
И л л и ч е в с к и й. Конечно, шпион! Бежал от Немана до Бородина. Болтай, да и только!
К ю х е л ь б е к е р. Горит… А может, так и надо, что горит?
Г о р ч а к о в. Слухи, что сам Кутузов велел поджечь.
И л л и ч е в с к и й. Затыкаю уши.
П у ш к и н (юркнул к своей конторке, сел, поджав ногу под себя, торопливо достал тетрадку, Илличевскому мимоходом). По-твоему, и Сперанский шпион? (И уткнулся в тетрадь.)
И л л и ч е в с к и й. Непременно так. Раз его схватили и ночью увезли и он исчез неизвестно куда, — значит, шпион. Теперь кругом шпионы. Шпионы и шпионы. Это все говорят.
К ю х е л ь б е к е р. Горит…
Появляется Я к о в л е в.
Я к о в л е в. Мудрецы! Положение на кухне ужасное. Опять кашица на первое и на второе. Наш почтеннейший Иван Иванович хотя и служил некогда Суворову, но кашицу разболтал пополам с водой, так что подтяните животы. Мужайтесь: вас ждет кашица пумфле!
Л и ц е и с т ы (подхватывают, стуча по конторкам).
Пушкин сосредоточен над своей тетрадью, впился в ногти. Появляется дядька-надзиратель З е р н о в. Он спешит, припадая на хромую ногу больше обыкновенного.
(Еще громче стучат.)
З е р н о в. Прекратите пение, прекратите шум! Возвещено! На прогулку вышел государь император!
Пение смолкает, Зернов спешит дальше. Слышны звуки чугунной трещотки. Тотчас, спиной к окну, со стороны парка вырастают фигуры двух часовых — два красных кавалергарда…
Я к о в л е в (шепотом). Гуляет! Уж я-то знаю! Почему гремят трещотки камер-пажей? Чтобы никто не встретился! Он пробирается к флигелю коменданта — к комендантской дочке…
Г о р ч а к о в. Не смей продолжать! Как у тебя язык повернулся!
Я к о в л е в. А я знаю!
Г о р ч а к о в. Что ты можешь знать о нем? О его высших целях? На его плечах, как тяжкий камень, все бедствия России. Он ищет уединения для мыслей.
Я к о в л е в (балетно двигается, имитируя развинченную походку). Для мыслей… Не более как для мыслей…
Г о р ч а к о в (вскочил). В своей шутовской разнузданности ты докатился до того, что и его стал передразнивать?!
П у щ и н. А ты? Смеешь?
Г о р ч а к о в. Я?..
П у щ и н. Да, ты. Височки зализываешь на государев манер, походку строишь… Паяс тебя передразнивает!
Я к о в л е в. И наградите, ваше сиятельство, и вы, господа, бедного паяса хоть бы кашицею-пумфле от своего обеда!
Общий хохот.
З е р н о в (высовывается). Возвещено! Тише!