(Смолк.)
К ю х е л ь б е к е р (шепотом). Пушкин! Слушай, Пушкин! Наполеон оставил Москву!
И они бросились в объятья друг к другу. Пущин изо всех сил колотит в стенку.
Еще в темноте троекратно грянули пушки.
Беседка «Грибок» в лицейском парке. Парк иллюминирован. Доносится музыка: оркестр играет тирольский вальс. Появляется Б а к у н и н а Е к а т е р и н а П а в л о в н а, фрейлина, тоненькая, легкая девушка лет двадцати. С ней О л о с я И л л и ч е в с к и й и д в а г у с а р а с непроницаемыми лицами надменных дуэлянтов. Бакунина только что танцевала, она еще разгорячена, обмахивается веером.
И л л и ч е в с к и й (продолжая). Нынче все упражняются в торжественном роде, и многие весьма удачно. Я тоже упражняюсь. Сочинил оду «На взятие Парижа».
Б а к у н и н а. Я люблю в торжественном роде. И сами написали? Прочитайте. Это, наверно, так интересно…
Ушли. Из-за «Грибка» показываются П у ш к и н и Д е л ь в и г.
П у ш к и н (восторженным шепотом). Она!
Г о р ч а к о в (выскакивает, вальсируя). Пушкин! Ах, что за бал! Какие гусары! Какие дамы! (Притворяясь залихватски пьяным.) Представь, я достал у хромоногого Зернова рому и выпил! Кружится голова! Полно видений! Идемте! Мудрецы! Мы раздобудем еще!
П у ш к и н (в сторону ушедшей Бакуниной). Дельвиг! Он уже читает ей стихи!
Г о р ч а к о в. Идем, брат! Брось!
П у ш к и н (в отчаянии). Руку! Где твой ром?
Г о р ч а к о в. И — по-гусарски. С гоголь-моголем!
П у ш к и н. По-гусарски! По-гусарски!
Уходят. Появляется К ю х е л ь б е к е р.
К ю х е л ь б е к е р. Она светла, как Ора! Она легка, как Ириса! У нее сапфировые глаза, льну подобные волосы! Воздух наполняется музыкой! И при одном взгляде ее…
Вбегает Г ю а р и устремляется к нему.
Г ю а р. Господин Кюхельбекер, я видел, вы не отдали своей даме даже трех должных реверансов. Это был менуэт, старинный менуэт, а вы взяли на себя самого ее вызвать, тогда как в менуэте право сие подобает даме…
К ю х е л ь б е к е р. Но она тогда бы выбрала не меня, а другого!
Г ю а р. Но ведь это же менуэт, ведь это же менуэт в старинном вкусе… Господин Кюхельбекер, я вас учил…
Уходит. Выходит К о ш а н с к и й. Он пьян. Садится на скамейку. Затем появляется П и л е ц к и й - г у в е р н е р и Ф р о л о в, отставной полковник в темно-зеленом артиллерийском мундире. (Ему лет пятьдесят, лицом апоплексически красен, говорит, как командует на плацу.)
П и л е ц к и й - г у в е р н е р. Еще предшественник ваш, брат мой Пилецкий-Урбанович, Мартин Степанович, инспектор-господин, отмечал с сокрушением — он к учению неспособен…
Ф р о л о в. Кто — он?
П и л е ц к и й - г у в е р н е р. Лицеист Пушкин. Воображение его испорчено мерзейшими произведениями легкомысленной литературы. В нем нет религии и почитания старших. А между тем наши процессоры одобрили его сочинение, и оно предназначено для чтения на переходном экзамене в присутствии особ. В присутствии графа Александра Кирилловича Разумовского и, быть может, самого министра юстиции Гаврилы Романовича Державина…
Ф р о л о в. Сочинение? Какое сочинение?
П и л е ц к и й - г у в е р н е р (увидел Кошанского). А! Вот! Спросите! Профессор наш, профессор словесности Николай Федорович Кошанский. (Кошанскому.) Николай Федорович! Э! Николай Федорович!
К о ш а н с к и й. Ась?
П и л е ц к и й - г у в е р н е р. Степан Степанович интересуется… Мне сказывали, что написанное Илличевским-господином и Кюхельбекером отвергнуто вами. И вы одобрили сочинение Пушкина-господина? Он выступит с одой? Поверить не могу! Не от вас ли я слыхивал касательно музы сего лицеиста…
К о ш а н с к и й. От меня. И я одобрил. Будет читать. (Махнул рукой и отвернулся, еще более помрачнев.)
П и л е ц к и й - г у в е р н е р (Фролову). Вы слышали? Господи Иисусе наш… Даже такие столпы отравлены лицейским ядом…
Ф р о л о в. Что за вздор! Одобрено начальником по словесной части, — значит, пусть читает! У меня — по-военному! В конце бала соберешь лицеистов — представлюсь. (И зашагал.)