Пилецкий-гувернер поспешил за ним. В этот момент затрещали чугунные трещотки. Совсем близко. И спины д в у х к а в а л е р г а р д о в выросли в начале аллеи. Фролов и Кошанский замерли. Кажется, вот-вот появится император. Но трещотки удаляются. Фролов и Пилецкий на цыпочках уходят в противоположную сторону. Трещотки смолкли. Кошанский один. Взлетает фейерверк.
К о ш а н с к и й. О прекрасные, исчезнувшие времена! Примите меня под сень вашу! Не хочу видеть вас, светилы, рассыпающие звезды в небе! Их величие несносно для моих глаз. Уйди, луна!
Взявшись за руки, подскакивая, проходят П у ш к и н, Г о р ч а к о в и Д е л ь в и г. Они подтанцовывают и поют:
П у ш к и н. Ведите меня! Я должен быть ей представлен!
Д е л ь в и г (оглянувшись на Кошанского). Тише.
Пушкин и Горчаков прячутся за «Грибок».
К о ш а н с к и й. Дельвиг, это вы?
Д е л ь в и г. Я, Николай Федорович.
К о ш а н с к и й. А Пушкин ушел?
Д е л ь в и г. Ушел.
К о ш а н с к и й. Он приплясывал козлом и пел дурацкие куплеты. Непостижимо! Как может ветреник сочинять оды? Что за поэзия рождается? Где я? Перевернулся мир!
Д е л ь в и г. Если он еще и не перевернулся, то по всему видать, что скоро перевернется.
К о ш а н с к и й.
Нет, прочь стихи! Сделан приговор над судьбой моей! Умерла поэзия, которой поклонялся, умерла…
Закрыл лицо руками и, пошатываясь, побрел. Дельвиг, подбежав, взял его под руку.
Д е л ь в и г. Но почему же умерла? Николай Федорович, вам ли это говорить? Изрывши кладези молодых душ, вы подняли стогны нашего пламени, и вот оно вырывается наружу, сжигая мусор допотопных времен…
Ушли. Появляются, продолжая прогулку, Б а к у н и н а, И л л и ч е в с к и й, д в а непроницаемых г у с а р а.
И л л и ч е в с к и й (декламирует).
Б а к у н и н а. Прелесть. Но… может быть, немного длинно?
Из-за «Грибка» появляются П у ш к и н и Г о р ч а к о в. Они подмигивают Илличевскому.
И л л и ч е в с к и й (Бакуниной). Разрешите ли представить вам товарищей моих? Князь Горчаков, Пушкин.
Горчаков и Пушкин кланяются. Пушкин отходит чуть в сторону.
Г о р ч а к о в. Как понравился вам наш скромный бал?
Б а к у н и н а. Очень мило. Мне было весело.
Г о р ч а к о в. В войну устроили мы праздник по случаю Бородина. Поставили спектакль, но было скучно!
Б а к у н и н а. Я не была.
Г о р ч а к о в. Быть может, поэтому и было скучно.
Б а к у н и н а (смеясь). Вы учтивы, князь, но я должна сказать вам, что многие из вас в манерах неуклюжи и столь неловки в танцах… Нет, нет, я говорю только о том высоком, длинном, с которым я танцевала менуэт.
Г о р ч а к о в. А! Вы танцевали с Кюхельбекером.
Б а к у н и н а. Он так меня кружил, что я едва опомнилась. А потом, вдруг подскочивши и не сказав ни слова, убежал.
Г о р ч а к о в. Быть может, мы, царскосельские отшельники, отвыкли в своем уединении от общества прекрасных дам. А наш учитель танцевания мсье Гюар несколько старомоден. Вы не находите ль, что преподанные им правила более напоминают прошлый век, чем согласны с нынешним?
Б а к у н и н а. Нет, я подумала, что господин Кюхельбекер танцует более по вдохновению, чем следуя правилам, даже старомодным. Но, говорят, он тоже сочиняет стихи?
Г о р ч а к о в. У нас немало стихотворцев. Наша муза лицейская богата. Вот — Пушкин, один из первейших ее служителей, и я скажу, что он соперничает с Илличевским.
И л л и ч е в с к и й (скромно и с достоинством). Помилуй, брат…
Б а к у н и н а (повернувшись к Пушкину). Тогда могу ли я попросить и вас написать мне в альбом, как это мне уже сделали… (Взгляд в сторону Илличевского; тот почтительно наклоняет голову.)