Д е л ь в и г. Шептуны! Сумасброды! Тираносвергатели! Шаги во тьме! Замрите!
Появляются З е р н о в, Я к о в л е в, И л л и ч е в с к и й.
К ю х е л ь б е к е р (Зернову). Ключи принес?
З е р н о в. Вот.
Д е л ь в и г. Корицу, ром?
З е р н о в. О боже мой, погибнешь с вами…
Я к о в л е в (выкладывая свертки). Вот все, что удалось… Пока я отвлекал Пилецкого чудесными рассказами о ядовитом растении, раствор которого излечивает старость, Илличевский проник в буфет…
И л л и ч е в с к и й. Я едва не умер от страха.
П у щ и н. Не богат улов. Зернов, вскрывай запоры!
З е р н о в. А ну, Илья Степанович хватятся?
Я к о в л е в. Он пьян. Я дал ему еще. Отворяй!
Зажигают ручные фонари. Зернов вставил ключи, и дверь заскрипела. С зажженными фонарями они входят в низкую дверь флигелька. Тесная каморка сразу озаряется ярким светом. А до того там теплилась лишь тусклая лампада у стеклянного киота. П у ш к и н вскакивает с постели и устремляется, как был, к друзьям.
П у ш к и н. Ай, молодцы! Пришли! Постойте, где мои панталоны? Я было уже лег. Такая скука, хоть в петлю! И как устроили? Ну, право! Ну, нет слов! Судьба будет еще не раз со мной проказить — вот угодил в карцер! Рассказывайте, что делается в нашем омуте?..
П у щ и н. Давай одевайся. Новостей множество.
П у ш к и н. Повремени, Жано. Где моя шпага? Где мой пудреный парик, чтобы я мог обратиться к Александру Павловичу Зернову, как вельможа к вельможе! Друг Зернов! Я написал в твою честь возвышенную оду. Не гневись, братец, получай, тут все как надо.
З е р н о в. Мне уже дадено, ваше благородие, не жалуюсь.
П у ш к и н. Нет, нет, мне велено было написать. И вот — прошу!.. (Становится в позу.) «Двум Александрам Павловичам».
З е р н о в. Ловко.
П у щ и н (Зернову, настороженно). Что — ловко? (Сердито дергает Пушкина.)
З е р н о в. Вообще — ловко. Слова на концах сходятся — как одно.
П у ш к и н (дурачась). То-то вот, что сходятся!
П у щ и н (Зернову). Ну, а теперь ступай на стражу.
З е р н о в. Как договорились. Иду. (Ушел.)
П у щ и н. Неосторожен ты, Пушкин.
И л л и ч е в с к и й. Всех нас подводишь. Хромой черт и сюда продаст, и туда продаст.
П у ш к и н. Он ничего не понял.
П у щ и н. Ладно, не понял. Сейчас так и рыщут. Изъяли лекции Куницына.
К ю х е л ь б е к е р. Александр Петрович не говорит уже, а мямлит. В его словах — один страх за их произнесение.
П у щ и н. Он не ради себя, а ради нас доказывает свою благонадежность. А ему совсем худо. Энгельгардт рассказывал Горчакову, что государь в гневе страшном. Кричал, что его стараниями лицей превратился в рассадник крамолы, вольнодумства, разврата…
П у ш к и н. Вот тебе и достославный конец войны! Вот тебе и возвестили свободу!
К ю х е л ь б е к е р. Аракчеев облечен неслыханной властью. Опять Аракчеев! Все тот же Аракчеев! Он стал страшилищем государства!
И л л и ч е в с к и й. Ради бога, тише, Кюхля…
П у щ и н. И решено: прикончить наш курс на полгода раньше.
К ю х е л ь б е к е р (усмехнувшись). Еще бы! Торчим здесь, как чучелы в гостиной!
П у ш к и н. На полгода? Вот как славно! Лицей мне стал несносен!
Д е л ь в и г. О да! Осточертело вставать по звонку.
И л л и ч е в с к и й. Прощай, прощай, лицей! Прощай, аспидная доска, лекции Кошанского, мои стихи!..
П у ш к и н. Свобода!
П у щ и н (взглянув на Кюхельбекера). Свобода, брат…
Д е л ь в и г (сидит на постели, вытянув ноги, мечтательно). Вставать я буду не ранее двенадцатого часа…
П у ш к и н. Бедный Тосенька, выспишься наконец.
Д е л ь в и г. Возвышенней не знаю ничего!
Между тем Яковлев приготовил гоголь-моголь и раздает бокалы.
Я к о в л е в (голосом Пилецкого-инспектора). Дети! Благостию всевышнего, скоро удостоены вы будете счастия покинуть сие святилище науки, приуготовив себя к службе престолу и отечеству. Дельвиг-господин, очки! (Поднимает тетрадь.) Книга сия, наполненная скотобратскими песнями лицейских мудрецов, да послужит черным списком шестилетних деяний ваших! Охальники, пихальники, никаких пошептов, никаких!.. Слава те, боже наш, благодарю тя, святая троица — Пушкин, Пущин, Кюхельбекер… И все вы, мудрецы, свят, свят…