Пьют гоголь-моголь, чокаются, целуются. Восклицания.
П у щ и н. Свобода — наш закон! И нет такой палки на свете, которая смогла бы властвовать над нами!
Д е л ь в и г. Свобода! Она в тихом созерцании! Ура!
К ю х е л ь б е к е р. Свобода в битвах! Мы накануне бурь! И есть уже смелые люди…
П у щ и н. Кюхля!
К ю х е л ь б е к е р. Молчу.
П у ш к и н. Нет, говори!
И л л и ч е в с к и й. Затыкаю уши.
К ю х е л ь б е к е р (Пушкину). Я все сказал.
П у ш к и н. По лицу вижу, что нет! (Пущину.) Жано! Я лопну от любопытства…
П у щ и н. Право же, нечего рассказывать…
П у ш к и н. Нет, нет! Тебе не отвертеться! То-то ты думаешь, что я как конь необузданный! А хочешь, я сам тебе расскажу…
Входит П е ш е л ь. Его не замечают.
Я расскажу, как попал на пирушку к гусарам. Жано, не делай круглых глаз. Я подружился с ними, и не взыщи — раньше тебя! Что за люди! Чаадаев, Раевский, Каверин!.. Обжигая губы вином, я слушал вольные речи, и от них закипала кровь!.. Потом всю ночь грыз перо как полоумный… Послушайте, мудрецы! Мысль, священный дар божий, не может быть рабой! Словесность наша не может стать жертвой тупоумной Управы, служить царедворцам и невеждам!..
К ю х е л ь б е к е р. Ай, Пушкин!
П у ш к и н. А мы боимся произнести имя Радищева! Вот уж в ком дерзость мысли выходила из всех пределов! Я не почитал его книги за варварство слога, но теперь… теперь готов подражать ему!
Так я начал! Вырвусь из-под опеки лицейской и — напишу!
Он выкрикивает это восторженно, но тут Пешель решительно выходит на середину комнаты. И все замолкли.
П е ш е л ь. Арестованный Пушкин-господин! Температура?
П у ш к и н (весело). Какая температура?
П е ш е л ь. Вы больны, мой друг. Я принес клистир.
П у ш к и н. Но он мне совсем не нужен, Франц Осипович.
П е ш е л ь. Да, на этот раз не нужен. Но кто это вокруг вас? Тени или люди?
В с е. Тени.
П е ш е л ь. А, да. Очень хорошо. Но… вы же сами знаете, Пушкин, одно лишь упоминание известного имени в сих стенах… Да, да! Руку. Пульс. (Шепотом считает пульс.) Прекрасно. Я так и знал. И прихватил с собой лекарства. (Раскрывает дорожную корзинку, извлекая оттуда предметы.) Спиртовка, стальной тазик… Арака, вино, эль, апельсины, яйца…
Я к о в л е в. О, будет пир горой! Это не наш жалкий гоголь-моголь.
П е ш е л ь. Моголь-гоголь… Будет пунш, будет пунш, тень Яковлева-господина!
П у ш к и н. А я знаю, как его делают!
П е ш е л ь. Есть разный пунш. Пунш шотландский, пунш а-ля ромэн, стальной пунш и пунш шведский, замороженный и горячий. Тень господина Илличевского, зажигайте спиртовку. Тень Яковлева, откупоривайте вино! У нас будет горячий, винный… О, тень Кюхельбекера, тень Кюхельбекера, не наступайте мне на ноги…
Все суетятся. Яковлев повязал полотенце, наподобие поварского колпака, засучил рукава, повязал из другого полотенца фартук. Пылает спиртовка. Пешель колдует над тазом, напевая игривую арию Жоконда из популярной в те годы комической оперы Изуара.
Апельсинчики! Коричку! Сахар! И сдобрим аракой…
И л л и ч е в с к и й. Ух, запах какой!..
Д е л ь в и г (лишь один бездельничает, развалясь на кровати). Приди, сорви с меня венок… Прелесть! Какое нежное прощание с музами любви!..
К ю х е л ь б е к е р (черпая большой ложкой кипящее вино, разливает его по бокалам). Тираны мира, трепещите! Какое грозное предзнаменование! Ну, Пушкин…
П е ш е л ь. Тень, тень, бога ради, не так громко…
Пушкин нежно обнимает его.
Д е л ь в и г (встал, с бокалом). Ура! Дадим же клятву друзья! Ежегодно девятнадцатого октября, в день открытия лицея, мы будем собираться. То будет дружеская складчина, веселое пиршество вечных студентов! Франц Осипович, — вы с нами. И даже тогда, когда на земле останется хоть один из нас, все равно, пусть пирует один — в нашу честь, поминая каждого!