Н а д я. Вы с ним дружите?
К о з е л к о в. Одного круга люди. Одного круга. Но… разность мыслей. Он изучает, так сказать, по-книжному, по-научному, с теоретической точки зрения, а я — по жизни, мадам, с головой в неприкрашенных страданиях униженных и оскорбленных…
Н а д я (сдержанно). Понимаю.
В о з н и ц а вносит второй ящик, надвигаясь на Козелкова и оттирая его.
К о з е л к о в. Ты что, дубина? Гляделки-то открывай!
В о з н и ц а. Уж извини, Артемий Дормидонтыч! Я ненароком и зашибить могу. (Подмигнул Наде.)
К о з е л к о в. Ну, ладно, ладно… ладно…
Возница поставил ящик и ушел.
Вот с какими, вот с какими приходится жить… Прошу вас, почту вам принес.
Н а д я. Почту? Спасибо. Но позвольте! Ведь это мои телеграммы! Из Питера, потом из Красноярска…
К о з е л к о в. Ваши. Владимиру Ильичу.
Н а д я. Но как же так? Последняя телеграмма пришла сюда неделю тому назад?
К о з е л к о в. Так точно.
Н а д я. А из Питера лежит без малого месяц?
К о з е л к о в. Вот именно. Без малого месяц. (Понизив голос.) А почтарь на что? Пьяница и доносчик. Ну, он — по добровольной склонности. А вот лавочник при вас — официально, вместо станового, заседатель, называется. Такая скотина, пассэ муа ле мо, интеллигенцию ни в грош не ставит. Какие унижения приходится терпеть!
Н а д я (сухо). Идите, голубчик.
К о з е л к о в. Миль пардон. (Подошел к двери и обиделся.) Одну минуточку, прошу простить. Я к вам, собственно, по делу. Вот именно. Вы — Крупская Надежда Константиновна? Прекрасно. А кто же с вами? Кто эта другая, извиняюсь, дама?
Н а д я. Моя мать, Елизавета Васильевна. Это все?
К о з е л к о в. Все. Имею честь. (Хочет уйти, но снова наталкивается на возницу, который тащит третий ящик.) Ты что вяжешься, ты что вяжешься!.. (Вынырнув из-под ящика, исчезает в сенях.)
Ящик соскальзывает со спины возницы, и в проломы досок вываливаются книги.
В о з н и ц а. Ах ты господи!
Н а д я. Ничего, ничего. Так даже легче доставать будет.
М и н ь к а (в дверях). Вишь, сколько навезла!
В о з н и ц а. А я думал — что за приданое такое!
Н а д я (смутившись). Какое приданое…
В о з н и ц а. За всю жизнь не прочтешь!
М и н ь к а. Он прочтет.
В о з н и ц а (Наде). Уж извиняйте. Счастливо вам. Располагайтесь, отдыхайте. А коли что надо, Бутовы мы, Владимир Ильич нас знают.
Н а д я. Спасибо.
Возница ушел. Входит Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а, закуривая.
М и н ь к а. Здесь курить нельзя.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Извини, дружок, не знала.
М и н ь к а. Знайте. (Ушел.)
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а (Наде). Там тебя спрашивают.
Н а д я. Меня?
Елизавета Васильевна вышла, и в комнату вошли В а с е н а, в надеве, похожей на самодельный жакет, П р о х о р, длинный худой мужичишка, и степенный б о р о д а ч, одетый справно, в высоких охотничьих сапогах; он остановился в дверях.
В а с е н а (певуче). А мы к вам, мы вот к вам…
Н а д я. Ко мне?
В а с е н а. К вам, к вам. Баскаковы мы, Прохор и Васена, мобыть, слыхали?.. Не ко времени, конечно… Потолковать пришли…
Н а д я. Так вы, верно, к Владимиру Ильичу?
В а с е н а. Нет, к вам. Вы жена их будете?
Н а д я (смутившись). Вот… Только сегодня приехали… Да вы заходите, не стесняйтесь. Не убрано, не разобрались еще…
В а с е н а. Я и говорю — не ко времени мы…
П р о х о р. В разумении, конечно, того, что, мобыть, не бывало такого отродясь, а сам бы ни в жисть не отдал… а теперь, мобыть, о совести говорит…
Н а д я. Не пойму пока.
В а с е н а. С мельницы мы. Хозяин наш мельник, так мы у него третий год задарма…
П р о х о р. Тут, мобыть, дело-то посурьезней.
В а с е н а. А как же! Работали, работали, а он не платит, жила поганая. Сродственники, говорит. Вот и живем — ни кола ни двора, голь перекатная…
П р о х о р. Помолчи. Языком мелешь не разбери что. Тут, мобыть, ясность нужна.
В а с е н а (Наде). А я не стерпела и — к Владимиру Ильичу, по-нашему, по-бабьи… А он бумагу-то и подсказал, вроде от Проши, в суд. А ныне тот мельник с города — и к нам. С деньгами. Злой. Зачем, грит, через суд, сродственники, грит, и пошел, и пошел… Смех, ей-богу…