Н а д я. Из тюрьмы он ухитрялся писать нам. Среди арестованных были такие, у кого не было родных. Тогда он организовывал им «невесту».
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Что?
Н а д я. Назвавшись невестой, можно было прийти на свидание, принести что нужно…
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. А, да! Штуки с невестой, как сказал тот жандарм. Но сейчас-то у вас не это?
Н а д я. Конечно, совсем другое, и ты это знаешь.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Разумеется, знаю, но я не могу не думать о том, что разлука у вас была долгой, очень долгой, и ведь ты его после ареста не видела?
Н а д я (улыбнулась). Но мне кажется, меня он видел.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Это каким же образом?
Н а д я. Помнишь, когда я каждый день надевала свою лучшую шляпку и куда-то уходила?
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Помню.
Н а д я. Это я ходила на свидание. Он написал мне из тюрьмы, что, когда его выводят на прогулку, из окна коридора виден угол Шпалерной. Он сообщил час, в какой его обычно выводят, и я стояла в этот час на углу. А знаешь, как мне он писал? Молоком.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Молоком?
Н а д я. Представь себе! Молоком над строчками книги, которую возвращал на волю. А я проявляла написанное на свечке или на лампе. Этот фокус показывала ему в детстве мама. Но написать в камере тайно было очень трудно…
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а (думая о своем). Все-таки непонятно. Насколько я понимаю, вы обо всем договорились. Ты послала ему несколько телеграмм. Значит, он знал, что мы едем и когда приезжаем, а его нет, он почему-то уехал на охоту…
Н а д я. А как здесь доставляют телеграммы? К сожалению, это нормально, и к таким недоразумениям надо привыкать.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Вы оба удивительные люди. Что бы ни случилось, у вас все хорошо или по крайней мере нормально. Вот и из тюрьмы ты писала мне записочки: «Я здорова, все идет нормально».
Н а д я. Все и шло нормально.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. А весь Питер шумел, когда курсистка Ветрова, не выдержав тюремных издевательств, сожгла себя в камере.
Н а д я. Но это был исключительный случай, мама.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Да, но он произошел в то самое время, когда ты была в одиночке и тебя таскали на допросы. И его тоже.
Н а д я. Мы были готовы к тому, что нас ждет.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. О да, я уважаю вашу выдержку. Но разве можно все построить на выдержке, на чувстве обязательства, на долге? Можно ли на этом искусственно склеить совместную жизнь?
Н а д я. Искусственно ничего нельзя склеить.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Конечно, это так, иначе разве бы ты поехала? Но ты волнуешься, нервничаешь, я вижу, и это передается мне…
Н а д я. Мама, как же я могу не волноваться? И конечно, я нервничаю. Было бы дико, если бы я была спокойна. Для меня все, все решается сейчас! Неужели это надо объяснять?
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Разумеется, нет… Но я не это хотела сказать!
Н а д я (вдруг). Ой, Володя бежит!
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а (взволнованно). Да, он, он!
Н а д я. Он бежит, распахнув куртку, как сумасшедший! Иди задержи его, чтобы я привела себя в порядок, потому что я могу сейчас заплакать, потому что я могу сказать не то, совсем не то… Иди, умоляю тебя…
Елизавета Васильевна торопливо выходит. Надя одна. И кажется, что время тянется невыносимо долго. Может быть, громко тикают деревенские ходики, как бы подчеркивая это. Потом распахивается дверь и вбегает В л а д и м и р И л ь и ч.
В л а д и м и р И л ь и ч. Надя!
Н а д я (резко повернулась к нему). Мои телеграммы! Видишь, вот мои телеграммы!..
В л а д и м и р И л ь и ч. Ах, почтарь! И ведь какая досада! Я уже представлял себе, как я выеду к тебе навстречу…
Н а д я. А вдруг мы бы разминулись?.. Ты… какой-то другой стал…
В л а д и м и р И л ь и ч. Другой? Нет! Ну, смотри — разве не такой, как был?
Н а д я. Потолстел… Честное слово, потолстел.
В л а д и м и р И л ь и ч. Еще бы! Гуляю, охочусь. Воздух — сибирский. После предварилки-то! А вот ты плохо выглядишь.
Н а д я. Ничуть. Это после дороги.
В л а д и м и р И л ь и ч. Нет, плохо, это никуда не годится!
Н а д я. Не преувеличивай, пожалуйста. Не так плохо. (Торопливо.) А как Глеб? Как Старковы?