Н а д я. Немного успокоилась.
В л а д и м и р И л ь и ч. А это что? Перчатки?
Н а д я. Да.
В л а д и м и р И л ь и ч. Лайковые?
Н а д я. Ты же писал о них.
В л а д и м и р И л ь и ч. Разве? Ах, да. Это от комаров. Комары здесь злющие-презлющие. Волки, а не комары. Ты не боишься комаров?
Н а д я. Я ничего не боюсь.
В л а д и м и р И л ь и ч. Ничего?
Н а д я. Ничего.
В л а д и м и р И л ь и ч. И мышей не боишься?
Улыбнувшись, она отрицательно покачала головой.
Вот то-то. А жандармов?
Н а д я. Нет.
В л а д и м и р И л ь и ч. И тюрьмы?
Н а д я. Нет.
В л а д и м и р И л ь и ч. Ну… а ехать сюда? Вместо Уфы — сюда? Ведь это черт знает где! На краю света! Трусила?
Н а д я. Честно?
В л а д и м и р И л ь и ч. Честно.
Н а д я. Чуть-чуть. (Совсем тихо.) Боялась, а вдруг ты меня как-то не так встретишь…
В л а д и м и р И л ь и ч. То есть как это — не так?
Н а д я. Молчу. Но не перебивай, не перебивай меня! Я знаю, Володя, не часто у нас будет своя крыша над головой. И что впереди — неизвестно. Где будем — тоже. И будут разлуки, и, может быть, не одна, ведь так?
В л а д и м и р И л ь и ч. Так.
Н а д я. Я знаю и не боюсь.
В л а д и м и р И л ь и ч. Значит — навсегда?
Н а д я. На всю жизнь.
Зима. Вьюга, метель. В этой метели, в кружении света и снега, постепенно вырисовывается, возникает комната в шушенском доме. Слышно, как завывает вьюга, но здесь тепло, уютно. В л а д и м и р И л ь и ч сидит на низенькой табуретке и сосредоточенно подшивает валенок. Потом откладывает иглу и, аккуратно сложив листки мелко исписанной бумаги, оттягивает вторую половину подошвы и просовывает туда листки. Н а д я, стоя у конторки, пишет.
Н а д я. Я написала так: «Дорогая Лидия Михайловна! Очень беспокоит ваш ревматизм. Носите эти валенки. Они еще хорошие, хотя и не новые, а подошвы у них двойные…»
В л а д и м и р И л ь и ч. Не надо «двойные». «Подошвы подшиты кожей от сырости». Или что-нибудь в этом роде.
Н а д я. Поймет?
В л а д и м и р И л ь и ч. Она опытный конспиратор. Пиши адрес — город Астрахань.
Н а д я. Помню.
В л а д и м и р И л ь и ч. Почерк изменила?
Н а д я. Как смогла. Как будем посылать?
В л а д и м и р И л ь и ч. Оказией через Минусинск, когда поедем на Новый год.
Н а д я. Думаешь, поедем?
В л а д и м и р И л ь и ч. Непременно поедем. Разрешение обещано. Смотри, как метет. Я думаю, Кржижановский с Зиной приедут, Лепешинские, Шаповалов. Ты не представляешь, как сейчас важно нам встретиться. Пойду-ка за дровами на завтра, пока сарай не занесло. (Надевает куртку, выходит.)
Надя продолжает писать. Входит Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а, открывает дорожную корзину, что-то в ней ищет.
Н а д я. Ты не заметила, он шапку надел?
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Кажется, нет.
Н а д я. Ну вот, опять.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Понимаешь, Надя, нам надо с тобой поговорить, но лучше без него.
Н а д я. А что такое? Что-нибудь случилось?
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Потом, потом…
Возвращается В л а д и м и р И л ь и ч. Он несет охапку дров и складывает их у печки.
В л а д и м и р И л ь и ч. Мне кажется, для того чтобы понять сегодняшний день, надо вырваться мыслью далеко вперед и посмотреть оттуда. А потом отойти назад и посмотреть из прошлого. Тогда-то становится ясно, что делать и с чего начинать. А дрова здорово сырые. К утру немного подсохнут. И я коры хорошей для растопки принес.
Н а д я. А почему шапку не надеваешь? Хочешь простудиться?
В л а д и м и р И л ь и ч. А я бегом — туда и назад. Не представляешь, что делается на дворе, — сбивает с ног. Знаешь, я думал, наивная-то романтика революции кончилась. Наступило другое время. Время мысли и разума. Мы должны жить в трезвой действительности, рассчитывать каждый ход, изучать все условия борьбы. Как в шахматы.
Н а д я. Мамочка, ты куда собираешься?
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Я не хотела говорить при Владимире Ильиче, просто неловко. У нас опять не сходятся концы с концами. Мы задолжали лавочнику, на почту…
В л а д и м и р И л ь и ч. Позвольте, позвольте, как же так? Почему я не должен об этом знать?
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Вы тут ни при чем!