Я стиснул зубы так, что челюсти заныли. Каждое слово брата било не только по Лере, но и по мне.
– Совет был проинформирован о рисках, – ответил я сухо, отводя взгляд обратно к стакану, где за толстыми стенами таял лед. – Брак – часть протокола сдерживания. Не более того. После трансформации… – я сделал микроскопическую паузу, глотая ком в горле, – она перестанет быть проблемой. Ни моей. Ни Совета. Ни рода.
Я не видел выражения лиц братьев, но чувствовал тяжесть их взглядов на своей спине. Стыд горел на щеках скрытым жаром, ярость к Совету, к обстоятельствам, к самому себе сжимала горло. Представить Леру? Нет. Никогда. Показать им ее человечность, ее страх, ее обреченность? Превратить ее последние недели в дополнительное унижение перед его родом? Я скорее сам встану под лезвие гильотины.
– Два месяца, – наконец произнес Аргос. Его голос звучал… удовлетворенно? Как будто он только что получил гарантию, что досадное пятно на репутации рода скоро самоустранится. – Очень хорошо. Убедись, что процесс контролируется. И что…исход не создаст лишних вопросов.
Я кивнул, не оборачиваясь. Что это? Согласие палача.
Где-то за стенами этого холодного кабинета, на скромной общежитской койке, которая была ей отведена, жила Лера. Моя жена. Женщина с меткой смерти на челе. Женщина, которую я недавно трогал и даже больше…, а теперь предал безжалостными словами.
Горько. До тошноты. До ледяного огня в жилах. Я сглотнул, пытаясь протолкнуть ком стыда и горечи обратно в ту пустоту, что зияла внутри. Два месяца. Вечность и миг одновременно. Моя личная тюрьма, выстроенная Советом Старейшин из долга, гордости и ледяного расчета.
Дверь кабинета с треском распахнулась, впустив не столько птицу, сколько разъяренный вихрь разноцветных перьев и отборнейшего армейского лексикона.
– Ёпашу твою мать, блядь! Ректор, я к вам за спасением! – орал Ара, влетая как шальной снаряд и шарахаясь от собственной тени.
– Что случилось? – я чуть не подавился куском льда, который попал в рот вместе с алкоголем.
– Сука, она меня убивает!
– Говори яснее, – вернул я стакан на столик.
– Блядь, чо непонятного? Меня убивает ваша жена!
«Неужели уже началось? – тихо скрипнул я зубами».
– Твоя Лера! Садистка в юбке! Гляньте! Гляньте на мой бедный, ёбаный черепок! Он лысый, ни одного блядь перышка…
Глава 7. Игра в игры
Птица с глухим стуком приземлилась прямо на полированный стол перед ошарашенными братьями.
Ара жадно глотнул из моего стакана, яростно затряс башкой.
Там, где когда-то гордо красовался огненно-рыжий хохолок, теперь зияла жалкая, розоватая лысина размером с пятак, утыканная редкими, обломанными перышками. Вид был одновременно трагикомичным и невероятно унизительным.
– Вот! Видали?! – тыкал крылом в лысину Ара. – Общипала! До гола! Холодно! Стыдно! Я – инвалид птичьего гламура! Ёбаный стыд! Энрон! Утихомирь свою, блядь, супругу?! Я ей щас глаза выклюю, сука! Убивец!
«Проклятье? Агрессия? Неужели трансформация началась раньше?!» – пронеслось в моем мозгу.
Меня резануло напряжением, гораздо более пронзительным, чем при разговоре с братьями.
Глянул на них.
Зрачки во всю радужку. Дыхание сбито.
Почувствовал себя в логове вепрей, когда врываешься в пещеру, там дым, нулевая видимость, грохот движущихся стен, и ты весь на взводе. Ослабишь хватку и тебе конец.
Я мчался по мрачным академическим коридорам как одержимый, не замечая ошалевших студентов и преподавателей. Крики Ары о «кровавой расправе» и «лысом позоре» еще звенели в ушах. Сердце колотилось где-то в горле, стыд и страх смешались в ядовитый коктейль. Моя жена... убивает. Что за чертовщина?!
Я с грохотом распахнул дверь 317 комнаты общежития, готовый к худшему – к крови, к перьям, к воплям, к облику чудовища...
И застыл на пороге.
На полу, прямо на старом коврике, сидели Лера с Алисой и на полном серьезе рубились в Чапая. Между ними лежала потрепанная доска для шашек, на ней царил хаос из черно-белых фишек. Из растрепанных волос Леры, как у вождя индейцев, торчало несколько ярко-рыжих перьев.