– Энрон, – прошептала. – Проснись. Пожалуйста.
Его глаза мгновенно открылись. В них не было сна, только готовая к бою ярость. Он рванулся было вверх, но я удержала.
– Стой, не двигайтесь, посмотри! – я ткнула пальцем в едва заметную паутинку ниже его лопатки.
Он замер, а затем попытался увидеть то, на что я указывала. Невероятным усилием воли он скрутил шею, мускулы на спине напряглись.
– Что там?
– Подожди, я принесу зеркало.
Побежала в свою комнату за зеркалом.
– Что это? – рассматривал он свою спину в отражении.
– То, о чем предупреждали медики, – выдохнула я. – Семя. Оно прорастает. Чтобы это остановить надо приложить кристалл к этому месту, а тебя самого побрить, потому что проводником является твой собственный волос.
– Тупость какая-то, – выдохнул Энрон. – Ничего глупее я еще не слышал. Ты, наверное, надо мной прикалываешься.
– Я говорю то, что мне сказали, – обиделась я.
– А если бы тебе сказали заплести мне косички, тоже бы поверила.
– Здесь, в вашей МагАкадемии поверила бы. Вы же все маги ненормальные. Все одаренные прибабахом.
– Звучит как-то грубо.
– Короче, вот тебе кристалл, вот тебе бритва. Спасайся сам. А я пошла спать. У меня завтра тяжелый день. Двойные похороны.
– Кто-то умер?
– Да. Капитан Гаррет и ты.
– Не понял! – Энрон от удивления разинул рот.
– Даже если ты не умрешь от этой заразы, а ты точно умрешь, потому что капитан не выжил, то я сама тебя лично грохну за твое хамство.
Я протянула ему лезвие:
– Когда будешь прикладывать кристалл к паутине не забудь сказать «Аштар».
– Что это?
– Заклинание. Меня так научила ваша академическая магичка Варвара, ученица Белого мага.
– Ты уже и до нее добралась?
Я промолчала. Скрестив руки на груди, стала наблюдать.
Он попытался завести руку за спину, скрутился, лицо исказилось от напряжения и боли. Лезвие дрожало в его неуклюжей хватке. Он водил им по коже, сбривая волосы вокруг паутины, но не мог одновременно удерживать зеркало, кристалл и брить. Он рычал от бессилия, от ярости, капли пота катились по его обросшей щеке.
– Черт! – швырнул он бритву на пол. Она звякнула, отскочив в сторону. Он сидел, сгорбившись, дыша тяжело и прерывисто, его могучие плечи тряслись от унижения. – Ладно. Делай сама.
Я подняла лезвие. Рука больше не дрожала. Его сломленная гордость дала мне странную, леденящую силу.
– Садись, – сказала я тихо, но так, чтобы он послушался. – Лучше на пол.
Сначала голова. Лезвие чужеродно скользило по его коже, оставляя за собой бледную, уязвимую плоть. Он сидел на полу с закрытыми глазами, его челюсти были сжаты так, что казалось, вот-вот треснут зубы.
Я клочок за клочком, сбривала его могущество, его грозную славу. Под волосами кожа была еще более бледной, и на ее фоне та самая паутинка, теперь обнаженная, казалась еще более чудовищной.
Потом перешла к телу: плечи, грудь, живот. Он не издавал ни звука, лишь от прикосновения холодного металла вздрагивали мышцы. Воздух был густым от запаха мыла и пота.
И потом осталось только одно место.
– Можешь лечь, – прошептала я, стягивая с кровати подушку.
– Зачем?
– Мне надо побрить там…
– Я сам…
Отлично! На тебе бритву.
Вздохнул. Вытянулся на полу, расправил ноги.
Я села на колени рядом. Щеки пылали, в ушах стучала кровь. Он попытался прикрыться рукой, его движение было резким, почти инстинктивным.
– Не надо, – выдохнула я, убирая его руку. – Ты же сам сказал, делать что надо.
– Блин. Стремно как-то. Смотри не отрежь.
– Будешь болтать, получишь на блюдечке.
Его рука медленно опустилась. Он откинул голову на подушку, закрыл глаза, словно готовясь к пытке. Я намылила кожу. Провела лезвием. Он вздрогнул всем телом, и из его груди вырвался тихий, сдавленный стон. Стон, от которого по моей спине пробежали мурашки.
Я делала все медленно, тщательно. Словно это был самый важный ритуал в моей жизни. Каждое движение бритвы, каждое прикосновение пальцев к его горячей, невероятно напряженной коже отпечатывалось во мне. Мне нравилась эта власть. Нравилось, что этот исполин, этот полубог беззащитно и покорно замер под моими руками. Нравилось его сдерживаемое дыхание, его подавленные стоны, тот факт, что его плоть реагировала на мои прикосновения против его воли. Между ног он был тверд как камень, и это молчаливое признание его желания, его потери контроля, было слаще любой победы.