– Видала? – прошипела Алиса, сияя. – Он на нас посмотрел!
– На тебя, – поправила я, ковыряя ложкой в каше.
– Брешешь, тёлка! – хрипло прошептал Попка, прячась за Алисиной спиной. – На тебя смотрел! Я, бля, видел! Взор, как обух! Чуть посуду на столах не полопала от его внимания! Охрененный мужик!
После той встречи я стала замечать его чаще. Вернее, не его, а признаки его присутствия. Его высокая, мощная фигура мелькала в конце длинного коридора; я видела, как его мантия скрывалась за поворотом, когда я выходила из библиотеки; я слышала отголоски его низкого голоса, доносившиеся из-за дверей преподавательской. Каждая такая случайная встреча заставляла мое сердце бешено колотиться, а разум – цепляться за крошечные детали: как он держит руки, скрестив за спиной, как чуть наклоняет голову, слушая кого-то, как легкая тень усталости ложится на его невозмутимое лицо поздним вечером.
Я стала искать эти встречи. Высчитывала маршруты, прислушивалась к шагам, узнавала его уверенную, тяжелую походку. Я страдала, – это было моей глупой саморазрушительной болезнью. Он был неприступной скалой, божеством в своем пантеоне власти, а я – песчинкой у его подножия. Но песчинке тоже хотелось верить, что скала когда-нибудь почувствует ее присутствие.
Однажды ночью, когда Алиса уже спала, а Попка посапывал на жердочке, я снова выскользнула из комнаты. Меня неудержимо тянуло к той самой двери в западном крыле. Я не собиралась открывать ее. Я просто хотела постоять рядом. Прикоснуться к тайне, которая была частью его.
Я прокралась по спящим коридорам, добралась до нужного места. Дверь стояла на месте.
Я присела на корточки напротив, в нише окна, и просто смотрела на нее. Мне так хотелось это знать, что там? Это желание стало навязчивой идеей, единственной точкой опоры в моем бессильном существовании.
Внезапно я услышала шаги. Те самые, что я научилась узнавать из тысячи.
Я прижалась к стене в нише, стараясь стать невидимой.
Энрон Малькор появился внизу лестницы. Он поднимался не спеша, его лицо было озабоченным, усталым. Он подошел к двери, остановился перед ней. Не открывая, просто положил ладонь на темное дерево. Это был жест… нежности? Печали? Отчаяния? В его осанке, всегда прямой и неуязвимой, появилась едва заметная сутулость.
Он простоял так несколько минут, абсолютно неподвижный. Я не дышала, боясь выдать свое присутствие хоть малейшим звуком. Потом он глухо вздохнул, рука бессильно опустилась. Он повернулся и тем же медленным, тяжелым шагом пошел обратно.
Я сидела, затаившись, еще долго после того, как его шаги затихли. Сердце стучало как сумасшедшее. Я видела его уязвимость. Миг, когда титан, дракон оказывался просто человеком. И эта тайна, связанная с ним, стала для меня еще дороже, еще желаннее.
«То, что должно было умереть, но не может», – вспомнились слова хранительницы.
Что это? Кто это? Почему он держит это здесь, в самом сердце своей империи, под замком?
Ответа не было. Была только дверь. И тихая, всепоглощающая одержимость, которая медленно, но верно превращала меня из запуганной немагической девочки в кого-то другого. В того, кто готов был на все, чтобы прикоснуться к тайне Живой Грозы. Даже если это прикосновение будет последним.
Глава 27. Ярость
Ярость.
Она пылала внутри, как расплавленное ядро звезды, заключенное в ледяную скорлупу моего тела. После ухода Эльдара я не двинулся с места. Стоял, вгрызаясь взглядом в тот самый герб Малькоров – скалу и скрещенные жезлы. Символ несокрушимости. Теперь – памятник моему лицемерию.
«Стена».
Слово отдавалось в висках тупой, мерзкой болью. Не радостью обретения свободы – какая, на хуй, свобода? Ее у меня не было с тех пор, как я впервые ее увидел, а потом еще надел эту чертову мантию ректора. Нет. Это была ярость бессилия. Ярость загнанного в угол зверя, которому вместо битвы подсунули ошейник с бантиком.
И сквозь этот адский гул злости пробивалось что-то другое. Тихое, настырное, гораздо более опасное.