Дверь отворилась без стука, и в комнату вошла секретарь Энрона, Анастасья Ларина – та самая, что имела неосторожность высказываться ему по поводу своего служебного положения. В её руках был развёрнут какой-то официальный лист, белизна которого резала глаза.
– Его превосходительство магистр Энрон Малькор, ректор Академии «Лазурный Шпиль», устраивает в вашу честь бал. Сбор гостей через два часа, – отчеканила она, минуя любые предисловия.
Я мысленно застонала. Мне совершенно не хотелось никакого бала, никакой показной вечеринки. Настроение было ниже нуля, в зоне вечной мерзлоты. Вот если бы все это время провести с Энроном наедине, изучая линии его тела, теплоту губ – это было бы раем. Но не надо балов, этих утомительных улыбок и церемоний.
– Вы также приглашены, – обернулась Анастасья Ларина к Алисе, и в её голосе прозвучала стальная уверенность приказа.
– А меня-то за что? – непроизвольно вырвалось у Алисы.
– Доскреблась, девка, – презрительно фыркнул Попугай с подоконника.
Анастасья покачала головой, и в её глазах мелькнуло нечто среднее между пониманием и укором.
– Отказываться нельзя, Алиса Константиновна. Вы приглашены в качестве подруги. Таков этикет.
Алиса вспыхнула. Попугай заржал, захлёбываясь собственной язвительностью.
– Константиновна! Ой, я щас сдохну!
– Сдохни, – грубо оборвала я его. – Не сделаешь сам – я помогу.
Он моментально замолчал, уставившись на меня взглядом, полным оскорблённого достоинства.
– А ты стала злая, – с притворной скорбью изрёк он, затем обернулся к секретарше и выдал словно доносчик. – Она стала злая, как последняя сволочь. Куда девалась та бестолковая дурочка, что месяц назад прибыла сюда с пустым чемоданом и резалась в «Чапая» здесь, на полу?
Я сжала губы. Чёрт его побери, но он был прав.
Анастасья Ларина вернула лист в папку и добавила, как отбивая точку в протоколе:
– Отказы не принимаются. Это вопрос политики.
– Что я там буду делать? – снова простонала я, утянутая в платье, как струна.
– Станцуй, – хехекнул Попугая. – Повиляй задницей, как Шамаханская царица. Хотя… тебе вилять, по большому счёту, нечем. Одно убожество.
– Ты снова начал? – упрекнула его Алиса, лихорадочно роясь в шкафу в поисках хоть сколько-нибудь приличного платья и находя лишь джинсы и вытянутые свитера.
– Что опять не так! – парировал Попугай. – Я же не матерюсь. Лерка, гадина, отучила. Я ей ещё это припомню.
– Не хочешь танцевать, тогда спой им песню, – предложила Алиса, примеривая перед зеркалом свитер и выбирая между серым и тёмно-серым.
– Я скорее взвою на луну, – горько усмехнулась я.
– Выть не надо, – вмешалась Анастасья. – А идея с песней мне нравится. Это позитивно скажется на репутации Ректора. Хочешь, произнесу заклинание на голос? Будешь сопрано или меццо-сопрано?
– Охуеть, – буркнул Попугай с такой убийственной интонацией, что даже невозмутимая секретарша смущённо закашляла.
– Ещё слово – и я отгрызу тебе язык, – пообещала я злобно.
– Фу, как некультурно, – возмутился Попугай, но отодвинулся вглубь подоконника. – Думаешь, я не умею говорить красиво? Ну, к примеру: моя грубая, нецензурная прямота – единственная форма правды в этом выхолощенном мире Академии. А тебе я советую: вместо того чтобы быть со мной грубой и затыкать мне рот, быть повежливее. Я бы тебе многое рассказал, что явно пошло бы тебе на пользу.
– Говори, – приказала Алиса, окончательно останавливая выбор на самом тёмном свитере.
– Пусть сначала извинится, а потом вежливо попросит, – важно склонил голову Попугай. – И тогда я, может быть, изреку своё великое слово.
– Все твои «великие слова» я знаю наперёд, – вздохнула я, машинально примеряя к образу безнадёжно старомодную шляпу. – Сплошной мат и оскорбления в адрес повара Академии.
– Ну, как знаешь, – обиженно отвернулся попугай и с преувеличенным достоинством принялся чистить перья.
В этот момент в комнату вошла Матильда, внеся с собой шлейф дорогих духов и незримого, но ощутимого давления власти. Её взгляд, быстрый и всезамечающий, скользнул по мне, и на губах тут же расцвела безупречная, отрепетированная в тысячах зеркал улыбка. Затем её глаза нашли Алису. Улыбка не исчезла, но застыла, стала бутафорской, а между идеально подведённых бровей легла лёгкая, почти невидимая складка неодобрения.