После нескольких танцев кто-то из молодых аристократов, разгоряченный вином и общим весельем, предложил игру в фанты. Глупая, невинная забава. Судьба, издеваясь, подбросила мне шанс первой.
«Спойте!» – прочитала я на вытянутом жребии.
По залу прошел одобрительный гул. Энрон, стоявший рядом, замер. Я почувствовала, как он испугался. Конечно, испугался. Он знал мой нестройный, дикий голос, не предназначенный для этих залов. Виду, разумеется, он не подал.
Я медленно подошла к роялю. Ноги были ватными. В ушах стоял звон. Я не знаю, откуда во мне взялась эта песня. Она просто поднялась из самой глубины души, где хранилась память о тайге, о свободе, о запахе хвои и жарком дыхании Энрона – того, кого я любила больше жизни.
Я коснулась клавиш. Зазвучали первые, неуверенные аккорды. И я запела.
Я пела не для них. Я пела для него. Для того, кто стоял за моей спиной и чье присутствие жгло меня, как пламя. Я пела про любовь. про дикую, всепоглощающую стихию. Про любовь к бескрайней тайге, к холодным звездам над головой, к свисту ветра в ушах во время бега. Про любовь к Энрону. Такому, каким он был – огненному, могущественному, свободному. Я вплетала в мелодию скрежет когтей по камню, шелест хвои, вой одинокого волка, тоскующий по своей стае.
Я отдавала всю свою душу, все свое существо этому последнему признанию. Это была исповедь. И я чувствовала, как меня изнутри разрывает сила, против которой я была бессильна. Сила отчаяния, одиночества и всепоглощающей боли. Та самая боль, что когда-то заставила меня вонзить клыки в его плоть, теперь требовала выхода в другом обличье.
Я чувствовала, как мои кости начали менять форму. Тихо, под маской музыки, под слоями платья. Трансформация подкрадывалась не яростью, а бесконечной скорбью. В моё тело вселялся ужас предстоящего расставания, и оно, не слушаясь разума, готовилось к нему единственным известным ему способом.
Меня начало корчить. Я держалась за рояль, стараясь допеть, вжать последние ноты в глотку, которая уже не хотела рождать звуки, а хотела выть. Пальцы, лежавшие на клавишах, изогнулись, ногти впились в дерево. На последней, высокой, разбивающейся ноте из моей груди вырвался стон, перешедший в протяжный, леденящий душу вой.
Вой одинокого волка, теряющего сущность.
Мои руки, еще сохранявшие подобие человеческой формы, с силой, от которой треснула дека, провели по глянцевой поверхности рояля. На черном лаку остались глубокие, параллельные борозды, оставленные прорезавшимися когтями.
Весь зал ахнул и в ужасе отпрянул от меня, как от прокаженной. Идиллическая картина рассыпалась в прах, обнажив чудовище, скрывавшееся под ней.
Энрон кинулся ко мне. «Держись!» – услышала я его отчаянный шепот. Его руки схватили меня за плечи, пытаясь влить силу, остановить превращение, вернуть меня. Но было поздно. Слишком поздно.
Я уже вскочила на рояль. Теперь это была не я, а Оборотень. Существо, рожденное из боли и разочарования. Темная и грубая шерсть уже покрыла мою спину. Морда вытянулась в безмолвном рыке. Но в последний миг, прежде чем прыгнуть в никуда, я обернулась, с нежностью, с бесконечной тоской и извинением, которое уже нельзя было выразить словами, попрощалась с Энроном.
Собралась с силами и мощным прыжком ринулась в огромное витражное окно. Мир взорвался звоном тысяч осколков, падающих, как хрустальный дождь. Воздух пронзил женский визг. По залу пронеслись магические всполохи – кто-то из магов инстинктивно попытался применить защитные чары, но было поздно.
На изуродованном рояле, среди царапин и осколков, остались лишь два предмета: изящное ожерелье и бесформенная груда алого шелка.
В наступившей оглушительной тишине, нарушаемой лишь всхлипами и треском догорающих свечей, стоял Энрон, смотря в черную дыру разбитого окна, в которую ушло его дикое, израненное счастье. В его застывшей позе не было ни гнева, ни страха. Лишь вселенская, ледяная пустота, с которой ему обязательно надо было справится. Для него все только начиналось.