Что теперь делать? Вернуться? В таком виде? Увидеть в глазах Энрона ужас и отвращение?
Или… остаться здесь? Принять эту шкуру, этот лес, эту дикую свободу? Стать тем, во что меня превратили? Но тогда Сапфир победит вдвойне.
Я подняла голову к луне. Холодный свет лился на меня, питая новые мышцы, успокаивая звериную дрожь. И в этой тишине, среди великого равнодушия тайги, во мне родилась новая, тихая и отчаянная мысль.
А что, если он не прав? Что, если эта новая природа – не проклятие, а дар? Уродливый, страшный, но дар. Оборотень. Существо двух миров. Может, в этом есть своя сила? Не та грубая сила, чтобы рвать когтями и клыками, а другая. Сила выжить. Сила быть рядом, даже когда ты изгнан. Сила охранять.
Особенно меня тревожили слова Сапфира о том, что Энрон мог погибнуть от тоски по мне. Я не понимала этого. Он мог погибнуть от тоски по крыльям, по свободе, но только не по мне.
Я помнила ту стену, сотканную из молчания и взглядов. Я прижималась к его спине, чувствуя под щекой напряжение плеч. Искала его руки своими. А он в это время был подобен крепости с наглухо запертыми воротами, где часовые на стенах спят вечным сном.
Он позволял моей ласке стекать по себе, как вода по камню. В его молчании читалось не раздражение, а нечто худшее – снисхождение. Как взрослый, терпящий не слишком докучающие шалости ребенка. А в глазах – леденящее равнодушие, за которым иногда, словно далекая молния, мелькало презрение ко мне, к этой бренной суете, к которой он, небожитель, был прикован по воле рока.
И вот теперь, в шкуре зверя, я еще острее осознала пустоту собственных надежд. Сапфир со своим демоническим цинизмом ошибался. Энрон не будет угасать от тоски по мне. Его гибель, если она придет, будет гибелью орла, которому подрезали крылья и посадили в клетку, украшенную шелками и ласками ручных голубок. Я была одной из этих голубок. Он мог привыкнуть к моему присутствию, испытывать некую спокойную привязанность, как к старой мебели. Но тоска? Нет. Моя смерть вызвала бы в нем разве что досаду – еще одно доказательство тщеты и убожества этого мира.
Я снова посмотрела на свои лапы, впившиеся когтями в сырую хвою. Они были сильны. Все мое новое тело было наполнено дикой, неукротимой энергией, которой не было у той жалкой, любящей девушки у окна. Та девушка могла только просить, ласкаться и в итоге – выброситься вниз. Эта… эта тварь могла бороться.
Я встала и потянулась, чувствуя, как работают каждое сухожилие, каждая мышца. Лес вокруг стал картой, полигоном, испытательным стендом. Мне нужно было научиться им повелевать, ощущать его, как свою кожу, искать тропы, нехоженые человеком, слушать шепот земли и ветра.
Я тронулась с места. Уже не бежала сломя голову, а двигалась легко, крадучись, сливаясь с тенями. Мои звериные чувства, обостренные до боли, работали теперь не на страх, а на поиск. Я впитывала запахи, прислушивалась к шорохам, читала следы. Я училась.
Иногда в особенно ясные ночи я забиралась на высокие утесы и смотрела на звезды. Те самые, под которыми он когда-то парил. И мне чудилось, что я чувствую его боль. Не как любящая женщина, а как соратник по несчастью. Мы оба были искалечены, каждый по-своему. Он – лишенный неба. Я – обретенная земля в ее самом грубом, зверином обличье.
И в этой странной общности рождалось что-то новое. Не любовь. Не дружба. Нечто третье. Решимость. Решимость во что бы то ни стало найти способ вернуть ему крылья. А там… а там пусть улетит. Навсегда. Исчезнет в той вышине, что ему предназначена. А я останусь здесь. В своей шкуре. В своем лесу.
И быть может, когда-нибудь, услышав в ночном небе далекий знакомый крик, я просто подниму свою волчью голову и взвою ему в ответ. И чтобы однажды, когда придет время, выйти из тени и бросить вызов Сапфиру, который считал свой план идеальным.
Глава 40. Охота за сокровищем
Чёрт возьми, что творится в моей голове? Адский калейдоскоп из обрывков: её песня, вой, хруст костей, звон разбитого витража. Безумный мир боли и разочарования, расплывающийся в сознании со скоростью лесного пожара.