— Можно зеркало, сестрица? — спросила она слабым голосом.
Сестра ждала от больной бурной реакции, может быть, истерики.
Хатима Джеединова были не просто госпитальная сестра, а комсомолка, пользующаяся особым доверием властей, вызванная дежурить в госпиталь к важной преступнице. Она чередовалась со своей подругой Дуней Широкой. Им обеим было строго внушено, что на их обязанности не только уход, но и охрана больной № 105, которая белобандитка и должна быть отправлена в Москву, как только поправится. Ни ее имени, ни фамилии никто в госпитале не знал и ни в каких газетах, конечно, не было ничего напечатано о происшествиях в Отрадном и охоте за беглецами в лесах.
Вопрос был такой неожиданный, что Хатима в первую минуту растерялась.
— Зеркало, зеркало? — она оглянулась кругом. — Тут нет зеркала. Но подождите, я сейчас.
Она легко перебежала комнату, вынула из своей сильно потертой сумочки маленькое зеркальце и принесла больной.
— Ух, какая я страшная стала, — слабо улыбаясь, говорила Таня, рассматривая себя в зеркало. — Хоть бы попудриться немного. Я вспомнила, у меня в кармане была пудра. Можете дать?
— Нет, ваших вещей здесь нет. Надо просить разрешение следователя. Если хотите, я передам вашу просьбу.
— Нет, нет, пожалуйста, не надо. Глупая привычка. Для чего это надо? Все равно.
Она на мгновение закрыла глаза.
Хатима стояла перед ней, и больная заметила, как исчезло официальное выражение на ее лице.
— Хотите, я вам дам пудры. Но у меня слишком темная, ваша кожа светлее.
— Ничего, спасибо. Я так привыкла, теперь все лицо точно тянет.
Хатима принесла с кресла бумажную коробку с пудрой.
Таня попросила подержать зеркало и привычным жестом напудрила себе нос и щеки.
— Да, пудра не такая, как у нас в Париже, — сказала она тихо.
— В Париже? А вы из Парижа? Ах, как интересно. Как же вы сюда попали? — оживленно спросила сестра.
Таня поняла из разговора, что молодая татарка не только не знала, что она сделала, но даже не знала ее имени. Молодую коммунистку очень интересовали рассказы Тани о парижских нарядах и жизни. Она слушала с напряженным вниманием и хотела знать как можно больше, расспрашивая о подробностях. Таня говорила медленно и делала вид, что она слабее, чем была на самом деле.
— Ах, как все это интересно, а нам иначе рассказывают, — воскликнула Хатима. — Неужели правда, пудра и краски для ногтей там так дешевы, что каждая работница может их купить? У нас совсем не так. Ну, я заболталась. Так нельзя. Скоро будет смена. Придет Дуня. Она строгая и красоту не любит, и потом, знаете, еще доложит по начальству, что я с вами болтаю.
— Как доложит, она же ваша подруга, вы же принадлежите к одной организации?
— Да, но мы обязаны следить друг за другом, только это может создать общую линию поведения.
До смены сестер в комнату зашел тот человек, который стоял у ее постели, когда делали перевязку. Он подошел к больной. Таня лежала с открытыми глазами, но он не поздоровался и как будто не обратил на нее внимания.
— Как температура? — спросил он сестру. — Питаете как предписано? Никаких особых замечаний?
Таня молча наблюдала, как Хатима с волнением рапортовала начальству, но ничего не упомянула об их разговоре.
Дуня Широкая, которая сменила Хатиму в девять часов, была совершенно другого типа. Маленькая, с круглым белым лицом со вздернутым носом, она подошла к кровати, одернула одеяло, осмотрела больную, но даже не поздоровалась с ней.
Таня молча наблюдала за ее движениями.
— Можно попить? — попросила она.
Дуня без слов протянула стакан. В течение всей ночи они обменялись только несколькими деловыми замечаниями. Таня наблюдала за своим суровым стражем и не хотела первая начать разговор.
Утром опять пришла Хатима и опять болтала со своей пленницей о парижских нарядах. Вечером сменила ее молчаливая Дуня.
Так прошло несколько дней.
Однажды вечером человек в куртке сказал Тане:
— Вы теперь достаточно окрепли, завтра в два я вас буду допрашивать.
— Здравствуйте, сестра, — сказала Таня в тот вечер, когда пришла Широкая, — не пора ли нам с вами начать здороваться?
— Зачем нам здороваться? — ответила Дуня. — Вы наш враг.
— Чей враг?
— Всего народа.
— А почему вы так думаете?
— Потому что вы хотите зла.
— Кому я хочу зла?
— Советской власти, а значит, и народу.